Институт России  Портал россиеведения 

 http://rospil.ru/

 

 

 

 

Каталоги  Библиотеки  Галереи  Аудио  Видео

Всё о России  Вся Россия  Только Россия  

Русология   Русословие   Русославие

 

Главная   Гостевая   Новости портала   О портале  

Блог-Каталог "Россия в зеркале www"  Блог-Пост  Блог-Факт

 

Мы любим Россию!

 

 

Крестьянство России

 

Страницы:  1  2  3  Далее см. Меню раздела

Книги   Сборники статей   Избраные статьи   Каталог

 

 

Эпиграф

 

Земле преданы ещё не все из преданных земле


Каталог  статей на сайте журнала "Отечественные  записки"

www.strana-oz.ru 

 

Размышления о "земле" и "воле"
Борис Екимов
http://www.strana-oz.ru/?numid=4&article=230
Часть 1. «Пути колхозные»
Неисповедимы пути господние — это древняя истина.
А пути человеческие?
На первых страницах своих сельских заметок, десять лет назад, писал я: «Неведали <…> земляки мои, что проводится реорганизация сельскохозяйственного производства да и жизни прежней, им казалось — конец света».
Пути человеческие зримы. Не пытаясь заглянуть в очень далекое прошлое, мы можем представить, как и чем жили люди на этой земле.
Задонье. Ныне, в году 2001 — Волгоградская область Российской Федерации. Немногим раньше — того же названия область Советского Союза. Еще ранее — область Всевеликого войска донского. Названия разные, но вся та же, вечная, суть: земля и люди.
XVIII век. «Казаки предпочитают скотоводство, поскольку скот может ходить в поле всю зиму и требует мало сена… волы не употребляются в работу, а продаются, молодые и жирные, мясо их очень вкусно. Многие казаки держат по 500 лошадей. Большая часть казаков торгует скотом и пользуется хорошими доходами»,— пишет об этих краях западноевропейский путешественник И.Фальк.
XIX век. Задонье — по-прежнему гнездо казачье. Главное занятие (кроме царское службы) — мясное скотоводство и коневодство. В станице Голубинской ежегодно осенью шумит Никольская ярмарка мясного скота, куда съезжаются купцы со всей России. Отсюда гонят гурты на Москву.
XX век. Первая половина. Расказачивание и раскулачивание. Дела раскулаченных, сосланных повторяют одно: «Брал в аренду землю… Выпасал скот… Арендовал выпасы… Имел 300 голов… Продавал…» — мясное скотоводство. Все та же Никольская ярмарка. Только скупщики скота именуются по-новому — «красный купец».
Потом начались колхозы. В 1980 году в Калачевском районе 40 тысяч голов крупного рогатого скота, 100 тысяч овец. Сдают государству мясо, молоко, да еще зерна от 100 до 300 тысяч тонн. Конечно же, надо отметить, что если в XVIII, XIX и первой трети XX века на этой земле «правила бал» житейская экономика — «выгодно — невыгодно» (оттого и разводили мясной скот, а не страусов), то при колхозном строе главенствовал лозунг: «Любой ценой!» И потому пахали и сеяли даже на голом песке и камне, получая по два центнера зерна с гектара. «Даешь поголовье!»— и овец разводили столько, что их порою пасти было негде, а зимой они тысячами дохли от бескормицы. Но жизнь шла, земля не пустовала.
Кроме людных хуторов — Большая да Малая Голубая, Большой да Малый Набатов, Осиновский, Евлампиевский — были еще и многочисленные чабанские «точки»: Калинов ключ, Осипов, Фомин-колодец, Козловская балка, Хороший курган, Осинов лог… Там постоянно люди жили зимой и летом. А еще — многочисленные полевые станы, летние лагеря скота. А меж ними, конечно, дороги, пусть и грунтовые, но с приглядом, уходом. В советскую пору, годы 70–80- е, колхозные и райцентровские бульдозеры и скреперы круглый год работали. Иначе нельзя. Иначе все производство встанет. Не будет зерна, молока и прочего. Не будет «плана». А за это всему руководству «голову снимут». В колхозные годы все «планерки» в правлении начинались с вопроса: «К фермам дорога расчищена?»
Теперь — иное. Некуда и незачем ехать. И потому дороги исчезают на глазах. Кажется, еще недавно, поднявшись из Липологовской балки на гребень, катил и катил я вниз к Россоши, к Фомину колодцу по наезженной, гладкой дороге. Теперь здесь и на тракторе не проедешь. Бывало, с Клетского грейдера сверни возле Калинова ключа налево — и куда хочешь тебя дороги приведут. Нынче взяли врайцентре УАЗ и еле пробрались на нем. Руководитель районного земельного комитета Виктор Васильевич Цуканов дороги Задонья знает, а его шофер — Иван Пименович, местный рожак и бывалый охотник, с закрытыми глазами куда угодно дойдет и доедет. Но вот в прошлом году еле вернулись из очередного объезда. А потом Пименович три дня машину ремонтировал.
Все понятно и объяснимо. Был совхоз «Голубинский», были поля, скот, а значит, жили люди. И дороги были. Потом началась «перестройка». На землях «Голубинского» — больше сотни самостоятельных хозяев-фермеров пытали счастье: Найденов, Бударин, Каледин, Рукосуев, Дубовов… ..........................


Стратегии решения аграрного вопроса в России
Андрей Медушевский
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=745
Почему аграрный вопрос не существовал в древности, но проявился в Новое время? Почему одна и та же программа его решения дает неодинаковый эффект в разных странах при сходстве их аграрных институтов или наоборот — один и тот же результат возникает независимо от различия исходных условий? Почему одни страны оказались ввергнуты в пучину аграрной революции, а другие решили эту проблему путем реформ? Наконец, какова специфика аграрных отношений в России?
В основе предложенной нами интерпретации аграрного вопроса находится осознание обществом проблемы легитимности существующих прав на владение землей. Там, где присутствует осознание несправедливости существующей системы распределения земельных ресурсов, независимо от реальной ситуации в экономике страны, — существует аграрный вопрос. Там, где такое осознание отсутствует, — аграрного вопроса, во всяком случае как социального феномена, не существует даже при наличии экономически неэффективной и политически необоснованной правовой системы земельной собственности. Данный подход, концентрируя внимание на общественных представлениях, обнаруживает существо проблемы там, где предшествующая историография видела лишь ее следствие. Он показывает, что степень социальной артикуляции аграрного вопроса и выдвигаемые в обществе программы его решения определяют масштаб конфликта и конкурирующие стратегии его разрешения.
Категория легитимности в современной социологии означает не только и не столько соответствие данных социальных институтов действующему закону, сколько принятие этих институтов массовым общественным сознанием. Понятия легитимности и законности могут совпадать, когда правовые нормы соответствуют представлениям о справедливости, но могут и не совпадать или даже находиться в остром конфликте между собой. Иначе говоря, социальные институты могут быть законными (опирающимися на действующее позитивное право), но не легитимными и, наоборот, они могут быть легитимными (в глазах населения), но незаконными. Легитимность (или нелегитимность) собственности повсюду в мире определяется тремя измерениями — порядком ее распределения в обществе, способами ее приобретения в прошлом и средствами ее защиты в настоящем.
Представления общества о справедливом или несправедливом порядке распределения собственности определяются во многом статусом права собственности в общественном сознании. Вопрос о том, является ли право собственности фундаментальным и естественным правом (наряду с высшими ценностями демократического общества и другими основными конституционными правами, такими как жизнь, свобода и личная безопасность), остается предметом острой дискуссии в современной правовой литературе. Этот спор стал особенно интенсивным в странах, где необходимость решения аграрного вопроса совпала с переходом к демократии и необходимостью принять новую конституцию[1].
Второе измерение легитимности собственности — время (историческая давность) и характер (правовой или неправовой) ее приобретения. В условиях аграрного перенаселения этот мотив способен (как показали, в частности, обстоятельства начала войны в Югославии) стать решающей предпосылкой для формирования этнонационального конфликта и даже привести к этническим чисткам. Такие конфликты связаны с противопоставлением различных национальных историй и мифов, общая цель которых — легитимировать существование данного народа на определенной территории и доказать его «историческое право» на владение занимаемой землей (в особенности если ее перестает хватать на всех).
Третье измерение легитимности — применяемые способы защиты земельной собственности. Основу правовой реальности современного мира составляют понятия собственность и договор. Социальная реальность, выражаемая этими понятиями, рассматривается как находящаяся вне сферы вмешательства государства, однако защита со стороны последнего необходима для их существования. В развитом гражданском обществе данные правовые институты составляют часть, причем наиболее важную, частного права, в которое государство вмешиваться не должно, по крайней мере без веских на то причин. Но в традиционном аграрном обществе, где гражданско-правовые институты не укоренились, понятие собственности по большей части лишено правового смысла, а модернизация требует целенаправленного административного вмешательства и правового регулирования.
Определение трех основных измерений легитимности земельной собственности позволяет выявить возможные альтернативные стратегии решения аграрного вопроса.
Источниковую базу исследования составляет достаточно компактный комплекс документов — проектов решения аграрного вопроса, как опубликованных, так и неопубликованных, а также материалов центральных архивов, отражающих историю их подготовки, авторство, характер функционирования в ходе реформ (РГАДА, ГАРФ, ОР РГБ, РГАЛИ, РГАСПИ, Национальный архив Франции, архив российского Института права и публичной политики и проч.). В результате исследования стало возможным реконструировать девять моделей аграрных преобразований, различающихся той конструкцией собственности на землю, которую они вводят, а также планируемыми методами ее реализации и возможными социальными последствиями. .....................


Останется ли в России крестьянин?
Илья Штейнберг
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=747
С конца 80-х годов прошлого века в отечественном обществоведении тема крестьянства удивительно напоминает тему рискованного земледелия. Так же как в дискуссиях о видах на урожай в степных краях, постоянно ставятся одни и те же вопросы: «Осталось ли еще крестьянство, нужно ли оно сегодня вообще, что делать с селом?» и т. п. Как будто речь идет о посевах, которые выгорели в непредсказуемую засуху, и нечаянные всходы всегда приятный сюрприз («оказывается, не все пропало»).
Три пика интереса к крестьянству в современной России
Прилив общественного интереса к крестьянам обычно возникает при реформах, революциях или обострении борьбы политических сил за власть (в ходе выборов, например).
Первый пик такого интереса в нашей новейшей истории был связан с кампанией начала 80-х годов по внедрению в производство хозрасчета. Поиски «крестьянина» среди колхозников и рабочих совхозов тогда ограничивались желанием пробудить в жителе села задавленные коллективизацией черты «крестьянина-земледельца»: самостоятельность, любовь к земле, рачительность, хозяйственность.
В другой раз крестьянин оказался в фокусе общественного интереса, когда в начале 1990-х началась кампания по фермеризации всей страны. Почему-то общественное мнение считало, что фермеру для успеха дела лучше всего иметь крепкие крестьянские корни. Именно тогда прежде табуированная тема предков — кулаков и репрессированных «середняков» — окончательно перестала быть табу. «Кулак» и «крепкий середняк» сменили в общественном сознании ярлык «мироеда» и «эксплуататора бедноты» на гордое звание «настоящего крестьянина» и «хозяина».
В это же время начался процесс реорганизации колхозов и совхозов в различные АО и ТОО, который также сопровождался воспроизводством мифов о вольной крестьянской общине со справедливым самоуправлением и эффективной самоорганизацией производства и сельского быта.
Автор в то время, будучи в экспедиции в одном из сел Саратовской области, стал свидетелем исторического собрания по поводу преобразования колхоза им. Ленина в АО «Тепловское». Тогда был зафиксирован занятный факт, оказалось, что большинство голосовавших за смену вывески колхоза в пользу акционерного общества были потомками зажиточных крестьян, а большинство сторонников колхозного строя — потомками сельской бедноты.
Если оставить в стороне гипотезу о генетической любви к своей земле и работе на ней, то, вероятно, все-таки какие-то воспоминания о «крепких хозяйствах предков» передавались в семьях колхозников и, очевидно, в позитивном ключе. Это, наверное, сработало на подсознательном уровне у участников собрания, при высокой неопределенности выбора перехода на непривычные формы хозяйствования. Еще один непродолжительный всплеск интереса к этой теме возник в эпоху составления и утверждения нового Земельного кодекса. Оказалось, что жители села не проявляли массового интереса к приобретению земли в частную собственность, что вроде бы опрокидывало представление о любви крестьян к земле и их собственническом инстинкте. Однако, с другой стороны, они также отвергали перспективу продажи своего земельного пая, продолжая упорно держаться за землю, которая не являлась источником дохода семьи, т. к. арендная плата хозяйства носила тогда скорее символический характер. Оказалось, что причиной были не непостижимые крестьянские гены, а вполне практические соображения. Наличие земельного пая, кроме всего прочего, являлось «кодом доступа» к ресурсам хозяйства, прежде всего к кормам, для поддержания личного подсобного хозяйства (ЛПХ), т. к. давало право на приобретение кормов по внутренним ценам, а также возможность «брать выращенное собственным трудом» в согласии с традициями обычного права[1].
Кто на селе крестьянин?
В цели данной статьи не входит анализ существующих определений крестьянства и дискуссий вокруг этого понятия. Читатель сам, спросив своих знакомых о том, кого сегодня можно назвать крестьянином, возможно, будет удивлен разнообразием ответов. Среди них будут и рациональные суждения о людях, живущих в селе и работающих в сельском хозяйстве, и эмоциональные высказывания о тех, кто любит землю и не хочет жить в городах. Возможны грустные умозаключения, что крестьян уже не осталось, все вымерли в начале прошлого века.
Скорее всего, его удивление возрастет, если он узнает, что сами жители села при прямом вопросе о том, считают ли они себя крестьянами, испытывают те же затруднения, что и городской житель.
Вот, например, отрывок из интервью с механизатором СТК «Даниловское» Саратовской области.
— Ну, какой я крестьянин, я в товариществе работаю, крестьяне раньше были, они на себя работали.
— А если на барина, батрачили, то это не крестьяне?
— Ну нет, крестьяне, ведь потом они на себя работали, своя земля была.
— У вас есть своя земля?
— Ну, как своя? Есть мой земельный пай — 13 га. Есть огород, соток 20 — это моя земля.
— На ней Вы на себя не работаете?
— Нет, на товарищество, а на себя — на огороде (смеется).
— Почему?
— А что я с нее получаю?!! Ничего, только на заработанный рубль.
— На земельный пай ничего?
— Ну, зерна немного, если год хороший.
— Ладно, а Ваша жена, она не работает в товариществе?
— Нет. Она дома. Хозяйство у нас. Коровы, бычки, птица.
— Значит, она крестьянка?
— Она?!! Да она бы работала! Только негде. Крестьянка!!! (с иронией) Домохозяйка, и все.
Из этой беседы мы можем заключить: среди части сельских жителей распространено мнение, что крестьяне не являются определенной социальной группой, представляющей класс или сословие, во всяком случае не существует общепринятого критерия, позволяющего отличать крестьянство от других социальных групп. По мнению как горожан, так и жителей села крестьянство — это скорее личностная характеристика сельского жителя, чем социального класса.
Кому и для чего нужен крестьянин? ........................


Географические вариации сельского хозяйства
Татьяна Нефедова
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=748
Географические градиенты и фрагментация пространства
Сельское пространство России долгие годы растягивалось по тем же четырем географическим осям, что и все пространство страны[1]: с севера на юг, с запада на восток, от центра к периферии, по регионам с разным этническим составом. В данной статье будет показано, как по-разному устроено и развивается агропроизводство в северной и южной, западной и восточной частях страны, вблизи городов и на окраинах регионов, как тесно сельское хозяйство связано с размещением населения, его демографическими и этническими различиями.
Западно-восточный градиент был очень значим для СССР. Продуктивность сельского хозяйства даже при сходных природных условиях различалась в России и в западных республиках (прибалтийские, Белоруссия, Украина) в дватри раза. В самой России различия в направлении с запада на восток существовали лишь по отношению к вложениям в агропроизводство, которые были более весомы в западных регионах Европейской России, особенно в нечерноземных. Что касается продуктивности, отличие западных регионов от восточных было небольшим, несмотря на существенно бoльшую экстенсивность сельского хозяйства Востока. В современной России рассматриваемое противопоставление связано с контрастами в заселенности Запада и Востока. Очень значимым является возникшее противоречие между масштабной распашкой восточных районов (включая сибирские) и сменой трендов миграций населения, в том числе сельского, с востока на запад, что приводит к опустению и без того слабо заселенных территорий и упадку сельского хозяйства на обезлюдевших землях.
Различия между Севером и Югом для сельского хозяйства значимы хотя бы в силу природных условий. В настоящий момент природная емкость Севера в отношении сельского хозяйства явно превышена, а потенциал благодатного европейского Юга недоиспользуется из-за слабости территориального разделения труда и установок на самообеспечение регионов.
На Юге сельское пространство более цельное, массивное, сплошное, с густой сетью крупных сел и небольших городов. Продуктивность здесь намного выше, земля отзывчивее на вложения капитала. Сами люди и мотивация их труда иные. Сельское сообщество демографически и социально здоровее, но и консервативнее. Юг неоднороден, но, в конечном счете, он больше выиграл от социалистических преобразований в деревне. Отсталое и перенаселенное Центральное Черноземье и недоосвоенный степной Юго-Восток превратились в мощные зоны крупного товарного производства.
Северная половина нашей сельской «ойкумены» (Нечерноземье и, отчасти, переходная к Черноземью лесостепная зона) в социально-экономическом плане контрастнее. Единое межгородское экономическое пространство распалось на успешные и депрессивные ареалы. Ключевой проблемой для колхозно-совхозного сельского хозяйства стали не инвестиции, которые в позднесоветское время направлялись в эту зону в немалых количествах, а потеря человеческого капитала — отток трудоспособной и наиболее активной части сельского населения из сельской глубинки в города и пригороды. Организаторами сельского пространства стали крупные города. Именно в пригородах и в ближайших к ним «полупригородах» возникла среда, наиболее подходящая для эффективного крупного и мелкого товарного производства. На другом полюсе — окраины регионов со слабым натуральным хозяйством, консерватизмом и социальными патологиями, в сельской местности особенно заметными.
Все это привело к поляризации сельского пространства, к концентрации деятельности в отдельных очагах, в основном вокруг крупных городов, и, тем самым, к усилению значимости в Нечерноземье центрально-периферийных градиентов[2]. Географическая разреженность больших городов сильно растягивала сельское пространство, усиливая его контрастность.
Национальные различия наиболее ярко проявляются в разнообразии индивидуальных сельских хозяйств, их специализации и товарности, но влияют и на агропредприятия. Периферийные нечерноземные районы, в которых преобладает русское население с его сильной депопуляцией и длительным негативным отбором, явно контрастируют с демографически более полноценными сельскими сообществами таких же окраинных чувашских, татарских, башкирских сел. Архаичные «островные» этнические сообщества в современных кризисных условиях оказались более устойчивыми и зачастую даже более гибкими.
Таким образом, три главных фактора стали решающими для пространственной организации сельской местности: а) природные различия (с севера на юг и с запада на восток), б) крупные города и в) национальный состав населения[3]. В разных местах превалируют разные составляющие этой триады. Из-за стабильности основного природно-урбанистического каркаса пространственные различия сельской местности и хозяйства очень устойчивы. Они сложились вопреки основным задачам хозяйственной политики государства и его специальным программам, направленным на выравнивание условий и производительности агропроизводства в разных районах (включая программу «Нечерноземье»). По существу, ни организационные, ни технико-экономические меры никак не могли повлиять на воздействие этих факторов. Введение в 1990-х годах элементов рыночного хозяйства лишь воспроизвело существовавшие различия на новом уровне. .........................


Государственное управление АПК и земельными ресурсами.
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=749
Специалисты, анализирующие глубокий кризис отечественного агропрома, называют в качестве одной из его главных причин потерю управляемости. Произошло это вследствие быстрого демонтажа административно-командной системы, за которым не последовало продуманных мероприятий, направленных на поддержание управляемости агропромышленного комплекса как единого объекта[1]. Системное единство управления было утрачено в результате акционирования большинства предприятий и даже целых отраслей. А эффективные координирующие структуры, необходимые для налаживания тесных хозяйственных связей и согласования интересов, сами собой так и не сформировались в недрах стихийного рынка. В череде бессистемных управленческих реорганизаций просматривалось лишь стремление устранить некоторые последствия непродуманных действий. Так, бесплодными оказались попытки присоединения к Министерству сельского хозяйства и продовольствия (ныне Министерство сельского хозяйства РФ) Комитета по рыболовству, а также создания Министерства по земельной реформе, строительству и жилищнокоммунальному хозяйству, окончившиеся лишь новыми организационными перетрясками.
За нескончаемой чередой реорганизаций потерялся их изначальный смысл — поиск оптимальных управленческих решений. Каждая новая структурная модернизация лишь усугубляла путаницу. Параллелизм и дублирование функций в деятельности разных ведомств стали обыденной практикой после изъятия у Минсельхоза основных властных рычагов в сфере государственного управления АПК. Это министерство утратило права на контроль за реализацией аграрной политики и соблюдением федеральных законов, на самостоятельное применение мер экономического воздействия в области ценообразования, лишилось полномочий по финансированию и кредитованию агропромышленного производства, по формированию госзаказов, обеспечивающих производителям гарантированный сбыт продовольствия и остальной продукции сельскохозяйственной отрасли, а также некоторых других существенных прерогатив. Большинство основных функций оказалось рассредоточенными по разным ведомствам, в той или иной мере причастным к управлению АПК, перейдя к министерствам экономики, финансов, науки, Госкомимуществу, Госкомитету по антимонопольной политике, а кроме них — к ряду крупных акционерных обществ (Росагроснаб, Росхлебопродукт, Росптицепром) и объединений (Агропромсоюз России, Ассоциация крестьянских (фермерских) хозяйств и сельскохозяйственных кооперативов — АККОР).
В еще большей мере оказались рассредоточены функции, касающиеся контроля и надзора за качеством и безопасностью сельскохозяйственной продукции, сырья и продовольствия. Они разделились между Министерством здравоохранения (Департамент госсанэпиднадзора), Министерством торговли (Департамент государственной инспекции по торговле, качеству товаров и защите прав потребителей), Государственным комитетом по стандартизации, Государственной хлебной инспекцией и Госкомалкогольмонополией. Причем и другие ведомства — Госналогслужба и Торгово-промышленная палата (Союзэкспертиза) — также заявляли о своем горячем желании пополнить ряды государственных контролеров. Между тем опыт многих развитых стран из ЕС, США, Японии свидетельствует, что для выполнения указанных функций вполне достаточно одной-двух контролирующих инстанций, например Министерства (Департамента) сельского хозяйства и Министерства (Департамента) здравоохранения.
Напряженную ситуацию, связанную с общей ведомственной разобщенностью и дублированием функций, отчасти смягчило Постановление Правительства РФ от 12 августа 1994 года, которым определялся правовой статус Минсельпрода. Министерство признавалось головным органом по управлению АПК, продовольственным обеспечением страны и землепользованием включая мелиорацию земель, на него была возложена ответственность за разработку общих и частных вопросов аграрной политики, координацию действий в различных отраслях сельского хозяйства, пищевой и перерабатывающей промышленности. Однако сколько-нибудь существенного перераспределения реальных полномочий в пользу Минсельхозпрода Постановлением не предусматривалось. Весь властный инструментарий основного разработчика программ в рамках аграрной реформы сохранен за Министерством экономики, которое выступает оппонентом нынешнего Минсельхоза. Последнее, в свою очередь, выпускает в адрес Минэкономики немало критических стрел — прежде всего за неправильное распределение централизованных кредитных ресурсов под инвестиционные проекты в отраслях АПК, при котором используются показатели и критерии, относящиеся к промышленности страны и не отражающие специфики сельского хозяйства. По этой причине разработанные для АПК проекты не получают приоритета и остаются нереализованными.
Совершенствование управления АПК сдерживается из-за отсутствия концепции его регионального экономического развития и государственного регулирования, на что с тревогой не раз указывали исследователи[2]. Общие же принципы современного законодательства вступают в противоречие со сложившейся практикой управления. Согласно Конституции РФ и Федеральному закону «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» установлены три уровня территориального управления: федеральный, региональный и местного самоуправления. При этом законы разграничивают компетенцию органов государственной власти и местного самоуправления, не допуская подмены или переплетения властных полномочий. На деле все выглядит иначе. Районные управления сельского хозяйства, будучи по статусу органами местного самоуправления, сплошь и рядом выполняют функции государственных органов (гостехнадзора, ветеринарной службы, инспекции по качеству сельхозпродукции и др.). Впрочем, говорить о формировании сельских администраций в полном соответствии с законом также не приходится. По приводимым В. В. Пациорковским данным на 2002 год, из примерно 152 тысяч сельских населенных пунктов самоуправление функционирует лишь в 210 поселениях. В 35 субъектах Федерации местное самоуправление практически не действует[3]. Главы сельских администраций в большинстве своем являются назначенцами районного звена, реже выбираются законодательными органами районного звена (Тверская область) и совсем редко — населением (Липецкая область, Ставропольский край). ..........................


Дискуссии по аграрному вопросу в постсоветской России
Олеся Кирчик
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=750
Уже более двух столетий в России ведутся напряженные споры о целях и путях преобразования аграрных отношений. Особенно ожесточенными они становятся в периоды крупных социально-политических изменений, инициируемых властью. Так было во времена отмены крепостного права и столыпинских реформ, февральской революции и НЭПа. Основные оппозиции, организующие пространство этих дискуссий, сложились еще в XIX веке, хотя позже их содержание изменялось в зависимости от эпохи. В советское время возможности для научной и общественной полемики были крайне сужены[1]: она вышла из латентной фазы лишь в конце 1980-х годов, когда началось реформирование социалистической системы (и, соответственно, пересмотр аграрной политики), а в начале 1990-х приобрела особую остроту в контексте радикальной либеральной реформы.
Новые концепции аграрной и, в частности, земельной политики представляют собой попытки решить основную проблему аграрного сектора, выражающуюся известной формулой: «продовольственное обеспечение страны». С этой проблемой, ставшей особенно насущной к середине 1980-х годов, оказались связанными некоторые другие: «низкая эффективность сельскохозяйственного производства», «низкая эффективность труда», «незаинтересованность в результатах труда», «высокая затратность производства», «потребительское отношение жителей села к материальным ресурсам», «неэквивалентный обмен между городом и деревней», «устаревшая материально-техническая база», «командно-административные методы управления» и т. п. Соответствующие элементы советского научного и административного дискурса плавно перетекли в дискуссию 1990-х годов. Уже из их перечня ясно, что аграрный вопрос и в перестроечный, и в постперестроечный период формулировался не столько в социальных, сколько в политических и экономических терминах, что, в свою очередь, определяло основной вектор формируемой аграрной политики.
Радикальные преобразования начала 1990-х годов оказали определяющее воздействие на характер высказываемых экспертных оценок, резко обострив идеологические разногласия и сообщив научной дискуссии конфликтный и откровенно политизированный характер. Хотя далее речь идет главным образом о дискуссии среди экономистов-аграрников, примерно такое же распределение позиций и сходную аргументацию мы находим и в политической сфере, и в СМИ. Подробный анализ этих позиций представляется весьма важным, поскольку в своей совокупности они образуют тот когнитивный горизонт, в который вписывается и вне которого не может мыслиться любое политическое решение.
К началу либеральных реформ существовало пять основных вопросов, ответы на которые определяли тот или иной вариант общей стратегии преобразований в аграрной сфере, предлагаемый участниками дискуссии:
1) о форме земельной собственности (частная собственность / государственная собственность, коллективные формы собственности);
2) о рынке земли, в том числе сельскохозяйственного назначения («земля — такой же товар, как и все другие» / «землей торговать нельзя»);
3) о формах и размерах сельскохозяйственных предприятий (развитие мелких и средних индивидуальных фермерских хозяйств / сохранение или реформирование системы коллективных хозяйств советского образца);
4) о роли государства в регулировании аграрного сектора (свободный рынок, принцип невмешательства государства в экономику / государственное регулирование и бюджетная поддержка);
5) о темпах рыночных реформ (ускоренные радикальные преобразования / постепенное введение элементов рыночной экономики).
Анализируя ответы на эти вопросы, можно выделить две главные и противостоящие друг другу позиции, условно обозначив их как «либеральную» и «консервативную»[2], причем каждая из них существует в «радикальном» и «умеренном» вариантах. Нелишне напомнить, что эти позиции, рассматриваемые в контексте дискуссии конца XX века, неразрывно связаны с длительной историей обсуждения аграрного вопроса, в целом воспроизводят исторически устойчивые структуры и частично опираются на высказывавшиеся ранее аргументы[3].
В основе «либеральной» позиции лежит представление о том, что универсальным двигателем аграрного прогресса является свободный предпринимательский труд на земле при гарантированном праве частной собственности и в условиях свободы хозяйственной деятельности. В соответствии с этим тезисом «либералы» считали основной причиной аграрного кризиса конца 1980-х годов засилье колхозно- совхозного строя (общинного землепользования) и административно-командных методов управления сельским хозяйством (зависимое положение крестьян), прямым следствием которых стали «отчуждение крестьянина от земли», «хищническое отношение к земельным ресурсам», «апатия и безразличие к результатам своего труда» и т. д. Естественным и безальтернативным путем спасения представлялись радикальные либеральные реформы, т. е. единовременное введение всех элементов рыночной экономики, в том числе частной собственности на землю с правом ее купли-продажи. .............


Земельная реформа: 1990–2002.
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=751
Основной целью земельной реформы в постсоветской России было разгосударствление земли, создание условий для возникновения рынка земли и субъектов этого рынка, владеющих землей на правах частной собственности. Для легализации такого необходимого элемента рыночной экономики, как гражданский оборот земель, потребовалось более 10 лет дискуссий, расколовших общество и законодателей. Особенно ожесточенные дебаты между сторонниками и противниками коммерциализации земли велись по вопросу о землях сельскохозяйственного назначения.
Известно, что в советский период союзное государство обладало монополией собственности на землю, возникшей в результате ее национализации[1] и закрепленной в Конституции СССР: «В исключительной собственности государства находятся: земля, ее недра, воды, леса». Первая попытка изменить эти положения была предпринята в конце 1980-х годов в рамках реформирования социалистической системы. Закон «О собственности в СССР» и Основы законодательства Союза ССР и союзных республик о земле, вступившие в силу в 1990 году, ликвидировали монополию союзного государства, вводя множественность субъектов права (публичных) и многообразие форм собственности на землю. И хотя разработчикам Основ не удалось легализовать понятие частной собственности, в результате политического компромисса был введен институт пожизненного наследуемого владения землей, являвшийся по сути завуалированной формой ограниченного права частной собственности.
Официальный старт денационализации земли и земельной реформы в Российской Федерации был дан 1 января 1991 года, когда вступили в силу Законы РСФСР «О земельной реформе» и «О крестьянском (фермерском) хозяйстве». Вместе с новым Земельным кодексом, принятым в 1991 году, и законом «О плате за землю» они создали правовую базу для возникновения различных форм земельной собственности: государственной, муниципальной, частной. Закрепляя институт пожизненного наследуемого владения и постоянного (бессрочного) пользования землей, эти законы предусматривали также возможность приобретения участков земли в частную собственность[2]. В то же время речь в них шла только об ограниченном праве собственности, поскольку земля была исключена из гражданского оборота и был введен мораторий на куплю-продажу, дарение и иные сделки с земельными участками (за исключением садовых, дачных и приусадебных) сроком на 10 лет.
На этом начальном этапе реформы основной задачей правительства было перераспределение земельного фонда в пользу граждан и создание нового типа сельскохозяйственных производителей — индивидуальных фермерских хозяйств. С целью развития фермерского движения в начале 1991 года Советом Министров РСФСР были приняты соответствующие постановления, определившие меры помощи и содействия фермерским хозяйствам, включая и финансовую помощь в размере одного миллиарда рублей (так называемый «силаевский миллиард»). Однако, вопреки ожиданиям, массового исхода крестьян из коллективных хозяйств не произошло. Те, кто решился вести индивидуальное хозяйство, столкнулись с немалыми трудностями: часто им выделялись не самые качественные или неудобно расположенные земельные участки, не было кредитов, не хватало техники. Начинающие фермеры испытывали противодействие и негативное отношение не только со стороны колхозных и местных властей, но и самих колхозников. Со временем государственная поддержка фермеров практически сошла на нет, многие из вновь созданных индивидуальных хозяйств разорялись и банкротились. Основной рост фермерства наблюдался в период с 1992 по 1994 год, когда число хозяйств возросло с 49 до 270 тысяч, а в 1996 году оно достигло своего «пика»: 279,1 тысячи фермерских хозяйств, располагающих 12 001 гектаром сельхозугодий. Затем это число стало сокращаться при некотором возрастании общей площади земельных наделов (в 2000 году насчитывалось 264,6 тысячи хозяйств, располагающих 14 484 гектарами земель)[3].
С целью ускорения аграрных преобразований в 1991 году был издан указ президента «О неотложных мерах по осуществлению земельной реформы в РСФСР» и ряд постановлений правительства по реорганизации колхозов и совхозов, обязывавших последние в установленные сроки принять решение о преобразовании в новые формы хозяйствования (АО, товарищества на вере, кооперативы и т. д.) либо о сохранении прежней[4]. За 1992–1994 годы большинство предприятий аграрного сектора прошли перерегистрацию с изменением организационно-правового статуса, однако во многих случаях происходила лишь формальная «смена вывески», не затрагивающая основ внутриколхозных отношений.
В основу приватизации сельскохозяйственных земель и иной собственности коллективных хозяйств был положен принцип социально справедливого уравнительного распределения, в рамках которого предусматривалась передача на безвозмездной основе в собственность членам трудовых коллективов, а также работникам социальной сферы села и пенсионерам усредненных земельных долей и имущественных паев. В результате этих преобразований собственниками земельных долей стали около 12 миллионов бывших колхозников и работников совхозов, однако это право собственности долгое время оставалось виртуальным — в натуре земельные доли не выделялись, не было ясности и в вопросе о том, как крестьяне могут реально ими распорядиться. ..... ...................


Приватизация земли: выжить или преуспеть?
Галина Родионова
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=752
Реализация Программы приватизации земли и реорганизации сельскохозяйственных предприятий стала важным компонентом аграрной реформы 1990-х годов. Механизм приватизации был выработан и отлажен в ходе осуществления Земельного проекта[1], спонсором которого выступила Международная финансовая корпорация (IFC). Программа создавала предпосылки для развития рынка земли, которое, по замыслу реформаторов, должно было привести к концентрации ресурсов у наиболее эффективных собственников — тех, кто получает наиболее высокие доходы на единицу ресурсов. Эффективное хозяйствование в рыночных условиях должно было способствовать повышению уровня доходов работников и предпринимателей. Ориентация на частную собственность роднила Программу со столыпинской аграрной реформой начала ХХ века, а непосредственное участие в ее осуществлении сотрудников IFC обеспечило особенно внимательное отношение к разработке необходимых нормативно-правовых документов.
Мотивы участников реорганизации
Непосредственные участники Программы руководствовались различными мотивами. Они стремились:
1) повысить свой доход, используя возможность самостоятельного хозяйствования на собственной земле;
2) сохранить доступ к ресурсам предприятия, обеспечивающий получение дохода на уровне прожиточного минимума;
3) сохранить сложившуюся в колхозе и вокруг него инфраструктуру, риск разрушения которой возрастал при разделении реорганизуемых предприятий.
В первом случае можно было говорить о стремлении к успеху, во втором и третьем — о простом желании выжить. В ходе осуществления Программы условия жизни сельского населения постепенно менялись, и, соответственно, менялась значимость перечисленных мотивов. Это оказывало влияние и на способ реорганизации, который выбирали предприятия.
Механизм реорганизации
Сельскохозяйственное предприятие, принявшее решение о реорганизации на общем собрании (в случае кооператива — на собрании его членов), в дальнейшем следовало упорядоченной процедуре, начиная с инвентаризации и оценки активов и заканчивая распределением земли и имущества между вновь образованными предприятиями. Не следует представлять этот процесс как раздачу земли и имущества бывшим колхозникам: последние получали не колесо от трактора, а долю в уставном капитале. Если кто-то хотел выделиться и создать свое фермерское хозяйство или возглавить предприятие, то реорганизация предоставляла ему такую возможность, но если все желали и дальше работать единым коллективом, то разделения не происходило. Если принималось решение о разделении, то земля и имущество материнского предприятия распределялись между новыми предприятиями на аукционах, где платежными средствами служили земельные доли и имущественные паи. Все земельные доли в реорганизуемом предприятии были равны: работники предприятия, его пенсионеры и работники учреждений социальной сферы, находящихся на его территории, получали равные доли в сельскохозяйственных угодьях реорганизуемого предприятия (правда, без выделения соответствующих земельных участков). Имущественные паи не были равными: величина каждого пая определялась, как правило, уровнем заработной платы и трудовым стажем работника.
В результате аукционов и земля, и имущество распределялись между новыми предприятиями. Трудовые ресурсы последних также формировались на базе реорганизованного предприятия.
Типовая модель реорганизации, разработанная в Нижнем Новгороде, была позже реализована в 16 других регионах России.
Способы реорганизации
Применялись две схемы реорганизации колхозов и совхозов: «разделение» и «преобразование». В случае «разделения», означавшего выделение из материнского хозяйства нескольких предприятий, имело место моделирование рыночных отношений на уровне сельского сообщества. Руководители новых предприятий конкурировали, стремясь привлечь земельные доли и имущественные паи, чтобы обеспечить создаваемые предприятия лучшей землей и техникой; работники конкурировали, стремясь получить рабочие места на более перспективных предприятиях. Результатами такой реорганизации стали: 1) рост предпринимательской активности; 2) повышение трудовой активности; 3) более неравномерное, по сравнению с материнским хозяйством, распределение ресурсов (включение рыночного механизма обязательно приводило к дифференциации: более успешный руководитель привлекал самых способных и дисциплинированных работников, а на аукционах, как правило, скупал лучшие лоты). Многие реорганизуемые предприятия были в свое время образованы из нескольких мелких колхозов, и в результате преобразований эти бывшие колхозы проиграли дважды: сначала при концентрации ресурсов в центральном отделении большого предприятия, потом при выделении этого отделения в самостоятельное предприятие. Жители отдаленных отделений реорганизуемого предприятия воспринимали такое выделение, отрезавшее им доступ к ресурсам, сконцентрированным в центральной усадьбе, как несправедливое. В свою очередь работники центральных отделений, прежде всего ведущие специалисты, считали, что в рыночных условиях отдаленные бригады становятся экономическим балластом, от которого реорганизация дает шанс избавиться.
Реорганизация по схеме «преобразование», не включавшая механизм конкуренции, сводилась к приведению учредительных документов предприятия в соответствие с действующим законодательством и реализации прав собственников земельных долей, заключавших с предприятием договоры аренды.
Выбор способа реорганизации ............................

 

 

Аграрные реформы в России и на Украине: сравнительный анализ
Джессика Аллина-Пизано
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=753
Во многих исследованиях, посвященных современным аграрным реформам в России и на Украине, акцент смещается или на развитие новых форм собственности, или на поверхностный характер приватизации в сельскохозяйственном секторе экономики: соответственно авторы либо приходят к заключению, что изменилось все в российских и украинских селах, либо — что не изменилось ничего. В первом случае нам обычно говорят о десятках миллионов частных землевладельцев, которые явились вдруг, как грибы после дождя. А во втором — что реформа была косметической, просто смена вывесок, и реорганизация коллективных и государственных хозяйств — это только упражнение в таксономии. Оба эти внешне противоречащих друг другу заявления правильны, но оба они упускают из виду важные аспекты изменений, которые произошли и продолжают происходить в постсоветской деревне.
Утверждение, что долгожданный черный передел — это fait accompli[1], имеющий величайшее значение, и все, что остается сделать для завершения вовлечения деревни в рыночную экономику, — это окончательно превратить землю в товар, разрешив ее свободную куплю-продажу, отражает взгляд на вещи, характерный для столицы. Противоположное заявление, что аграрная реформа внесла мало изменений в производственные отношения, отражает главным образом несоответствие между первоначальными ожиданиями реформаторов и реальностью. Несмотря на то что постсоветское село претерпело значительные изменения, формальные права собственности не совпадают с их реальным распределением. Эта статья посвящена вопросу о том, что конкретно означала для производителей в России и на Украине реализация новых правовых систем собственности и как эти новые права повлияли на участие производителей в рыночной экономике. Она также описывает механизмы прямого влияния социальных и макроэкономических условий на то, что является по сути дела политическим процессом: на перераспределение земли. Кроме того, цель этой статьи — связать абстрактные политэкономические рассуждения с конкретными взглядами людей, которые испытали на себе наибольшее воздействие реформ.
Автор основывается на научных наблюдениях, сделанных в ходе более чем двухлетних исследований в двух регионах черноземной зоны: в Воронежской и Харьковской областях[2]. Хотя такое исследование не дает возможности сделать общие выводы, касающиеся аграрной реформы во всей России и Украине (во многих отношениях Харьковская и Воронежская области более похожи друг на друга, чем на другие регионы своих стран), опыт, приобретенный в этих двух регионах, может тем не менее помочь нам понять некоторые важные черты изменений, произошедших в аграрной сфере, на всем постсоветском пространстве. В частности, сравнение двух разделенных государственной границей регионов с относительно схожими типами почвы (чернозем), этническим составом населения, институциональной инфраструктурой и демографическим профилем может прояснить важнейшие вопросы, связанные с трудностями реализации в России и на Украине различных программ экономических реформ. Это исследование обнаруживает некоторые различия между ходом аграрной реформы и ее результатами в России и на Украине, но указывает также и на многочисленные сходства, которые в конечном итоге наводят на мысль, что некоторые отрицательные результаты реформы появились, возможно, не столько в силу местных специфических особенностей, сколько по вине самих программ реформ.
Процесс реформ
В определенном отношении программы аграрной реформы в Российской Федерации и на Украине были сходны по содержанию и сталкивались с похожими политическими и материальными трудностями. В обеих странах основными механизмами аграрных перемен стали реорганизация колхозов и совхозов и создание частных фермерских хозяйств. В то же время общий контекст, в котором осуществлялись аграрные реформы, в этих двух странах различался — особенно в последовательности и продолжительности макроэкономических и политических реформ. На Украине правительство Леонида Кравчука первоначально избрало программу постепенной экономической реформы, считая, что необходимо преобразовать политическую систему, прежде чем обращаться к реформированию экономики. Только в середине 1990-х годов Украина приняла программу структурных экономических реформ. В России же, наоборот, знаменитая политика «шоковой терапии» начала проводиться буквально через несколько недель после распада Советского Союза, еще до того, как были решены большинство конституционных и институциональных вопросов.
Влияние контекстных различий оказалось незначительным. Много писали о разнице между постепенными реформами, получившими наименование «китайской модели», и ускоренными структурными преобразованиями, известными под именем «шоковой терапии»[3]. В постсоветском аграрном обществе оба подхода дали поразительно схожие результаты. Ни в том, ни в другом случае течение макроэкономических перемен в конечном итоге не повлияло на формальное распределение прав собственности на сельскохозяйственную землю; в обоих случаях, о чем подробнее речь пойдет ниже, макроэкономическое окружение жестко урезало сельским жителям все возможности воспользоваться своими правами.
И в России, и на Украине почти все 1990-е годы земли фермерских (крестьянских) хозяйств составляли менее пяти процентов сельскохозяйственных земель[4]. После первоначального периода роста числа этих хозяйств, которому способствовали государственная поддержка частного сектора и гиперинфляция (которая сильно упрощала возвращение кредитов и погашение долгов), поток людей, желающих создать частные сельскохозяйственные предприятия, значительно сократился. Сельские жители сталкивались с отсутствием кредитов, которые можно было бы взять на приемлемых условиях, дисбалансом в ценах, который делал сельскохозяйственное производство не только невыгодным, но и вообще трудноосуществимым, и множеством других факторов, препятствующих осмысленному перераспределению земли. В реорганизованных сельскохозяйственных коллективах и в России, и на Украине распределялись документы, подтверждающие право владеть землей, но в большинстве случаев не было никаких возможностей использовать эту землю иначе, как сдав ее обратно в аренду колхозу на условиях, гораздо менее выгодных, чем те преимущества, которые люди получали от колхозов в последние годы советского периода.
Также и структура «реформированного» сельскохозяйственного производства претерпела в России и на Украине похожие изменения. Личные подсобные хозяйства составляли все бoльшую часть в производстве сельскохозяйственной продукции, и, несмотря на значительное снижение объемов колхозных урожаев, основным источником отечественной сельскохозяйственной продукции оставались именно коллективные, а не фермерские хозяйства. К середине девяностых годов и в России, и на Украине стало понятно, что джефферсоновской мечте реформаторов о стране фермеров уже не суждено реализоваться. С такой же ясностью обнаружилось, что столпами постсоветского сельского хозяйства станут, несмотря на все их недостатки и испытываемые ими трудности, наследники колхозов и совхозов. ..........................


Из истории перестройки: переживания шестидесятника-крестьяноведа
Виктор Данилов
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=754
«Я вновь повстречался с надеждой. Приятная встреча...» Начинающаяся этими словами песня Булата Окуджавы пользовалась необычайной популярностью в начальный период горбачевской перестройки, особенно в 1987–1988 годы. Это было время всеобщей эйфории, когда многие вдруг поверили в возможность перехода нашего общества к подлинному социализму и к подлинной демократии.
Для шестидесятников, составивших авангард перестройки на первом ее этапе, приведенная песенная строка имела буквальное значение. Именно они «вновь» повстречались с прекрасной надеждой: им казалось, что близятся те самые перемены в обществе, которых они добивались с середины 50-х до конца 60-х годов и за которые подвергались идеологическим нападкам и прямым гонениям. Желаемые перемены состояли в полном преодолении сталинского наследия как в политическом устройстве, так и в экономической организации советского общества. Это предполагало полную ликвидацию репрессивной системы и реабилитацию всех жертв сталинского террора, действительную свободу выборов в органы советской власти, решительный отказ от внеэкономического принуждения (например, от обязательных колхозных поставок сельскохозяйственной продукции), введение более широкого и организованного товарно-денежного обращения в советской экономике — при сохранении государственного планирования и регулирования.
Среди перемен, к которым стремились шестидесятники, следует назвать и освобождение общественного сознания от «догматизма и начетничества», обрекавших людей на незнание и непонимание того, что происходило в их родной стране и в окружающем мире. Открытое признание Ю. В. Андропова «Мы не знаем страны, в которой живем» вселяло новые надежды — так и не претворенные им в жизнь.
Первый из горбачевских девизов, «Ускорение!», хотя и был иронически встречен обществом, все же вызвал известное доверие благодаря широко афишируемым и, казалось, практически осуществляемым мерам в сельском хозяйстве и машиностроении; тогда представлялось, что эти меры открывают реальные перспективы экономического роста. Девизы «Гласность!», а затем и «Перестройка!» были восприняты как начало долгожданной демократизации. Правда, горбачевская «гласность» всегда страдала односторонностью — в ее поле зрения попадало лишь советское прошлое с его темными сторонами, на современность же она не распространялась. Эта особенность «гласности» была осознана позже, а тогда, в 1987–1988 годы, историки-шестидесятники, в том числе пишущий эти строки, активно включились в исследование ранее запретных тем. По сути дела, мы вернулись к работе, прерванной во второй половине 60-х — начале 70-х годов, — работе, которую мы с полным основанием считали необходимой для понимания прошлого и настоящего нашей страны, для перестройки общества на подлинно социалистических принципах.
Однако очень скоро — еще до начала 1989 года — характер перестройки стал меняться. Шестидесятничество подверглось пренебрежительной критике за будто бы узкое понимание коренных пороков советского общества, неверное видение путей в «цивилизованное будущее», наконец, за неспособность усвоить горбачевское «новое мышление». .................................


Вопросы «земледелия и домостроительства» в деятельности Императорского Вольного экономического общества
Александра Веселова
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=755
Императорское Вольное экономическое общество (ВЭО) было создано в России в 1765 году по образцу уже существовавших в ряде европейских стран (к этому времени подобные общества были организованы в Шотландии, Ирландии, Швейцарии и Англии, а во Франции и Германии их было даже по два). Инициатива создания общества традиционно приписывается императрице Екатерине II, которая пожаловала Обществу свой личный герб и девиз — изображение улья и пчелы с надписью «Полезное» — и выделила значительную сумму на первоначальное развитие. Это была одна из первых общественных организаций в России, существовавшая на добровольных началах на членские взносы и частные пожертвования. Цель создания общества — «исправление земледелия и домостроительства» — была объявлена в письме императрицы[1], в котором она принимала общество под свое покровительство. Впоследствии это покровительство подтверждали все российские монархи, за исключением Павла I.
Основные направления деятельности Общества — земледелие и домостроительство (или экономия) — были отражены в самом его названии и свидетельствовали о том, что Общество прежде всего предполагало заниматься вопросами, связанными с землей во всех смыслах этого слова. Уже в первом томе «Трудов Вольного экономического общества» был опубликован перевод статьи И. Г. Лемана «О различии земли в рассуждении экономического ея употребления»[2], где говорилось о необходимости различать понятия «земли» в значении территории и «садовой земли» (почвы): «наименование земля часто дается таким вещам, которые к настоящей земле нимало не принадлежат, или произведены токмо искусством»[3]. Леман приводит 24 правила «о садовой земле вообще», из которых 19-е правило формулирует «четыре способа поправить землю»: «1) наблюдениями особливого порядка при земледелии; 2) разными унавожениями; 3) всякими приуготовлениями семян; 4) разными образами сеяния»[4]. Все перечисленные способы занимали внимание членов ВЭО, и обсуждение их часто начиналось с постановки экономической задачи (всего Обществом было задано 243 конкурсные задачи), за решение которой предлагалась награда, назначенная ВЭО или отдельными его членами. Задачи, посвященные способам «поправить землю», чаще носили частный, локальный характер. Так, например, в 1769 году Обществом было обещано 50 червонцев «за указание легчайшего способа поправления и удобрения земель в Копорском уезде»[5], а в 1792 году награда была назначена «тому, кто введет в употребление такой навоз, который доныне известен не был»[6]. Задачи такого типа были конкретны (в первом случае связанные с определенной территорией, во втором — с изобретением нового удобрения на основе уже используемого) и требовали практического решения. Такие задачи часто были адресованы непосредственно крестьянину, за которым ВЭО закрепило статус земледельца. Сам факт признания земледельцем не того, кто владеет землей, а того, кто на ней работает, свидетельствует об очень важном переломе в экономической риторике этого периода, позволившем Обществу в дальнейшем обсуждать и политический аспект проблемы. Но награды за решение задач для крестьян все же были значительно ниже тех, что предполагались для представителей других сословий. Например, крестьянину, «который докажет, что он по крайней мере на четверти десятины своего луга или паствы чрез насыпание извести сильнейшее поправление в произрастении и размножении травы произвел», полагалось 10 рублей[7]. Но вступление в диалог с «подлым» сословием на уровне такой организации, как ВЭО, — свидетельство не только присущего членам Общества здравого смысла, но и демократических настроений времен начала екатерининского царствования.
Крестьянам, конечно, предлагались только частные задачи, а в решении вопросов более общего характера, требующих экономических расчетов и обобщения обширного материала, Общество полагалось на крупных землевладельцев. Впрочем, нередко задачи, особенно принципиальные для русского земледелия, оставались нерешенными или предложенные решения признавались неудовлетворительными. В таком случае задача повторялась из года в год. Так, на протяжении многих лет, почти с самого начала функционирования Общества, обсуждался вопрос о преимуществах многопольного хозяйства перед традиционным трехпольным. В Европе уже с конца XVII века наметился переход от трехполья к плодосменной системе, а в России же повсеместно было распространено разделение на три, а иногда и на два поля. Работы А. Т. Болотова, П. И. Рычкова, В. И. Левшина, Д. П. Шелехова награждались медалями, но ни один из ответов не являлся исчерпывающим. Итог этой дискуссии был подведен только в 1827 году в докладе Н. С. Мордвинова «О невыгодах трехпольного хлебопашества и пользе и необходимости введения плодосменного земледелия». Впрочем, это отнюдь не означало, что земледельческие хозяйства России немедленно перешли к более прогрессивным формам землепользования — деятельность Общества носила всего лишь просветительский и рекомендательный характер, а тираж его главного периодического издания, «Трудов», был хоть и не очень мал для журнала того времени, но ничтожен в масштабе России. Во многом результаты, которых достигало Общество, были теоретического, умозрительного свойства, они несомненно играли значительную роль в развитии сельскохозяйственной науки, но мало влияли на земледельческую практику, особенно на раннем этапе существования ВЭО. ................................


Аграрные реформы в истории России.
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=756
«Земля и воля». Неразрывное, казалось бы, сочетание двух этих слов выражало исконную мечту российских землепашцев. Однако на Руси с древних времен близость к земле оборачивалась не волей, а закрепощением. Взаимное отталкивание двух ценностей: земли и воли — порождало острейшие социальные противоречия русского общества.
В XV веке рядом великокняжеских указов прежде свободный переход крестьян от одних землевладельцев-вотчинников к другим был ограничен так называемым Юрьевым днем. Крестьяне становились «крепкими земле», точнее ее конкретному участку. Этот порядок был утвержден двумя Судебниками — 1497 и 1550 годов, важнейшими законодательными сводами русского централизованного государства.
Постепенно Юрьев день в интересах землевладельцев был предан забвению. Административному оформлению нового порядка во многом способствовала осуществленная в 1581–1592 годах широкомасштабная перепись земель, в результате которой впервые оказалось выявленным состояние земельного фонда и в писцовые книги были внесены имена крестьян, проживавших на учитываемых землях. В дальнейшем такие записи служили доказательством «старожильства» крестьянина, вследствие чего он терял право перехода к другому землевладельцу.
По мере собирания русских земель в XV–XVI веках и усиления власти московских князей, а затем царя Ивана Грозного все бoльшую роль начинает играть дворянское служилое сословие, ставшее прочной опорой самодержавной власти. За службу государь жаловал дворян землями. Разовые «дачи» поместий с течением времени превратились в систему распределения государевых земель — первоначально на правах условного владения. Затем Соборное уложение 1649 года узаконило право наследования поместных земель потомками служилых дворян (при сохранении условия служения государю), уравняв в правах новоявленных помещиков с родовитыми княжеско-боярскими вотчинниками. Уложение 1649 года считается законодательным актом окончательного закрепощения крестьянства. Теперь помещики получили право не только на труд крестьянина, но и на его имущество и личность, причем навсегда. Отменялись прежние «урочные лета», в течение которых мог проводиться сыск беглых крестьян для возвращения старым владельцам.
Сформировалось три крупных отряда земельных собственников: государство, помещики и монастыри (не считая дворцового хозяйства, которому принадлежали земли лично царской семьи). «Черные» земли, населяемые юридически свободными черносошными крестьянами, сохранились только за Волгой и на Русском Севере.
Установившийся режим личной зависимости крайне тяжело сказался на частновладельческих крепостных в XVIII веке. Так, некоторое время дворянство пользовалось даже правом продажи и покупки крестьян не только без земли, но и в одиночку, без семьи. Правда, в 1721 году Петр I издал указ, запрещающий такую практику. Елизаветинский указ 1760 года предоставил помещикам право отправлять своих крепостных в ссылку «за предерзостные проступки». За ним последовал указ Екатерины II (1767 года), запрещавший крепостным, под страхом каторги, подавать жалобы на своих владельцев. Освобождение дворян в 1762 году от обязательной государственной службы обратило многих из них к непосредственной хозяйственной деятельности, что привело к усилению внеэкономического давления на крестьян.
На все эти меры подталкивал власти активизировавшийся со второй половины XVIII века процесс товаризации сельского хозяйства, развитие зернового рынка. Средний размер ренты помещичьего хозяйства, прежде не превышавший 10 процентов годовых от его рыночной цены, уже не удовлетворял владельцев. При отсталой системе землепользования (трехполье) и примитивной агротехнике повышение доходности могло быть достигнуто в основном увеличением площадей пахотных земель (во многом за счет крестьянских наделов) и интенсификацией труда. Злоупотребления помещиков, сокращавших крестьянскую запашку, вынудили даже правительство законодательно установить минимальную норму земельного надела крестьянского двора—10 десятин. Однако на малоплодородных полях российского Нечерноземья такая норма оказалась практически недостижимой, что и подтвердили сенаторские ревизии 1799–1800 годов, проведенные в масштабах всего государства (о них почти забыла современная историография). Донесения сенаторов-ревизоров рисовали безотрадную картину: в центральных губерниях в пользовании крестьян редко находилось более двух-трех десятин. Повсеместно не выполнялся и принятый закон о трехдневной (не более) крестьянской барщине в пользу помещиков, запрещавший также трудиться в дни церковных праздников и по воскресеньям. ...............................


Столыпинская реформа: выход из кризиса
Наталья Проскурякова
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=757
«Великие реформы» 60–70 годов XIX века, несмотря на незавершенность, создали для России условия для «пореформенного скачка» в сторону рыночной экономики. На их запасе страна прожила вплоть до начала XX века. За это время произошла перестройка экономики из аграрной в аграрно-индустриальную и превращение России в среднеразвитую страну с самыми высокими в мире темпами развития промышленности (10 процентов прироста в год) и сельского хозяйства (6 процентов). В то же время пореформенная модернизация экономики сопровождалась обнищанием значительной части населения, особенно крестьянства.
Несмотря на ускоренную экономическую модернизацию, Россия оставалась крестьянской страной. По данным первой Всероссийской переписи населения 1897 года, к крестьянскому сословию принадлежало 93 миллиона человек (74 процента). Из них семь миллионов человек постоянно проживали в городах, где они составляли 43 процента населения[1]. В сельской местности в 50 губерниях Европейской России проживало 81,4 миллиона крестьян, но из них занимались сельским хозяйством только 69,4 миллиона, или 74 процента. Другие 12 миллионов считали своим основным занятием торгово-промышленную или иную деятельность, т. е. они перестали быть крестьянами-земледельцами. К 1905 году уже 17 миллионов крестьян не занимались сельскохозяйственным трудом.
К концу XIX столетия крестьянский вопрос в России приобрел необычайную остроту. Усилия министров-индустриализаторов (Н. Х. Бунге, И. А. Вышеградского и особенно С. Ю. Витте) наталкивались на архаичную организацию аграрного сектора экономики, который не мог восполнять растущие бюджетные расходы страны и сдерживал развитие промышленности в силу низкой покупательной способности большей части сельского населения. Значительные средства казны уходили на ликвидацию последствий неурожаев, росли недоимки по различным налогам и повинностям крестьян, поэтому гвоздем аграрных проблем в правительстве был вопрос о земле.
На первый взгляд, это противоречило тем успехам, которых достигла русская деревня к началу ХХ века: Россия заняла первое место в мире по общему объему производимой сельскохозяйственной продукции. Она давала 50 процентов всех мировых сборов ржи, около 20 процентов пшеницы, в целом четверть мирового сбора зерна и четверть его мирового экспорта. Чистые среднегодовые сборы (валовые сборы минус семена) хлебов и картофеля с 70-х годов XIX века до начала ХХ века выросли на 85 процентов[2]. Чистые сборы на душу населения увеличились с 3 до 3,7 четвертей (1 четверть — 8 пудов). Еще быстрее росли сборы сахарной свеклы, льна, всех технических культур. Увеличивалось поголовье и продуктивность скота. Повышалась роль крестьянского хозяйства в сельскохозяйственном производстве страны, достигнув в начале ХХ века 88 процентов валового сбора хлебов и 78 процентов товарного зерна (в 60-е годы XIX века — 68 процентов)
Что же тогда вызывало беспокойство российского правительства? Дело в том, что развитие сельскохозяйственного производства шло за счет предпринимательских помещичьих хозяйств и зажиточной части крестьянства. В начале ХХ века таких насчитывалось около двух миллионов из 12 миллионов существовавших крестьянских дворов. Они-то и производили 30–40 процентов валовых сборов хлеба и до 50 процентов всей товарной продукции сельского хозяйства, сосредоточив у себя 80–90 процентов частных («купчих») крестьянских земель и почти половину арендованных. Позднее их стали называть кулаками, но к концу XIX века слово «кулак» относилось только к сельским ростовщикам. Большинство зажиточных хозяйств находилось в Новороссии, Предкавказье, Заволжье, Сибири. В зажиточных крестьянских хозяйствах были сосредоточены почти все усовершенствованные сельскохозяйственные орудия труда и механизмы, производство и ввоз которых в Россию в конце XIX — начале ХХ века увеличивался с феноменальной быстротой, крепкие хозяева активно покупали помещичьи земли, вносили удобрения, применяли наемный труд. Урожайность в таких хозяйствах была в полтора-два раза выше[3].
Ситуация в центрально-земледельческом районе была иной. Здесь прослойка зажиточных крестьян была очень незначительна. В материалах правительственных комиссий, изучавших положение деревни центральных губерний, говорилось об «обнищании деревни», «упадке крестьянских хозяйств», выражавшемся в истощении почвы, в переходе от трехпольной системы земледелия к еще более архаичной - двухпольной, сокращении количества скота, истреблении лесов. Главной причиной «оскудения центра» называлась малоземельность большей части крестьянских дворов и чересполосность надельных земель, раздробленных вследствие роста населения на мелкие участки, находящиеся от селений в 8–15 верстах. В соответствии с нормами обычного права земля и имущество семьи в великорусской деревне после смерти главы семейства делилась поровну между всеми сыновьями — в отличие от Западной Европы и Японии, где участок земли наследовал только старший сын (при этом создавались более благоприятные условия для возникновения в деревне устойчивых хозяйств, накапливающих богатство из поколения в поколение). В итоге половина крестьян центральных губерний в ХХ веке имела земельные наделы ниже прожиточной нормы, т. к. средств для покупки земли у них не было. Вынужденная продажа бедняками части произведенной продукции вела к деградации большинства крестьянских дворов центральных губерний России. В селах увеличивался слой безземельных крестьян[4]. .............


Разрушила ли общину Столыпинская реформа?
Джудит Пэллот
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=758
В 1913 году крестьянин из Новоторжского уезда Тверской губернии направил прошение в Главное управление землеустройства и земледелия с жалобой на решение своей общины провести землеустройство общинных земель в соответствии с положениями Столыпинской аграрной реформы. Крестьянин Федор Волхов уже подал прошение в местную землеустроительную комиссию о выделении его полос в отруб, но его выделение оказалось отложено ввиду постановления общины о полном разверстании общинных земель. Подавая жалобу, Волхов указывал, что проект хозяйства, составленный для него согласно процедурам для индивидуального выделения земли, соответствовал во всех основных чертах подлинно единоличному хозяйству, ожидающееся теперь общее разверстание не позволяло достигнуть этого результата и должно было привести не к реорганизации земли в общине, а к ее дезорганизации (не землеустройство, а расстройство). О проектах землеустройства, очевидцем которых он стал в уезде, он писал так: "…Крестьяне не вдумываются в будущее землевладения после землеустройства, всячески стараются произвести разверстание в таком виде, чтобы оно было похоже на общину, т. е. чтобы на каждый двор было отведено по участку пашни и покоса, которые отводятся иногда на очень большом расстоянии один от другого. Отвод пашни и покоса вместе при разверстаниях бывает возможным лишь немногим домохозяевам ввиду неудобоисполнимости, зависящей от плана земли. Затем земля с лесом остается в общинное пользование; кроме того, по полдесятины с души, а иногда и более, оставляют для общего пастбища. И это еще не все. Случается, что отдаленные места (пустоши) определить в участки не удается, вследствие того что крестьяне неохотно берут землю вдали от селения… Иногда в таких местах дают вместо одной десятины -- две-три, и то не берут. В таком случае и здесь приходится отводить всем по участку, или общинным порядком делить полосами. Так что каждый хозяин получает землю в двух или трех местах. Через несколько лет продают на съемку или сами срубают лес, а место из-под леса тоже делят полосами. Затем, убедившись в непригодности общего пастбища для скота, делят его на полосы или на участки… так что это не землеустройство, а землерасстройство"[1].
Подобное устройство земельных участков, которое описывает и высмеивает Волхов, было не таким уж нечастым исходом проектов разверстания крестьянских земель, осуществлявшихся бюрократией, назначенной для проведения в жизнь столыпинской аграрной реформы. Довольно часто индивидуальные прошения крестьян приводили к тому, что вся община ускоряла принятие решения об осуществлении реформы, и центр по проведению реформы ничтоже сумняся фиксировал новое землеустройство как очередной успех. Однако же действительность была сложнее, потому что повсюду, где целые общины соглашались на разверстание земли, результат по своему качеству неизменно не достигал той радикальной реорганизации, о которой мечтали авторы столыпинской аграрной реформы, а мечтали они о том, чтобы -- по западноевропейскому образцу -- вся территория России была покрыта "крепкими" хозяйствами, похожими на усадьбы, где жили бы хозяева этой земли. Оказалось однако, что крестьяне могут вносить в ход реформ важные изменения. В данной статье доказывается, что эти модификации имели целью сохранить традиционную практику общинного землепользования. Крестьяне приняли Столыпинскую земельную реформу на свой лад и тем самым продемонстрировали отвержение основных ее принципов[2].
Как измерить успех реформы
Когда Столыпин говорил, что ему требуется двадцать лет на то, чтобы преобразить российскую деревню, он имел в виду правовую и физическую реорганизацию крестьянской земли, а его современники судили об успешности реформы по статистике, касающейся изменений систем крестьянского землевладения. Наиболее важная статистика относилась к количеству дворов и площади земель, укрепленных в личную собственность, а также к количеству хозяйств и земель, вовлеченных в процесс формирования обособленных хозяйств (хуторов и отрубов). По мере развития реформы на основании этих данных стали вырисовываться противоречивые тенденции. Процесс укрепления земель поначалу пошел быстро, но с 1910 года темп стал снижаться. Зато образование обособленных хозяйств началось медленно, но ускорилось и достигло пика в 1911 году, замедлилось в 1912 году и опять поползло вверх в 1913#1914-м. Эта численная динамика в те годы подвергалась противоречившим друг другу интерпретациям, но недавно некоторые историки поставили под сомнение точность статистики и пришли к выводу, что цифры, возможно, были преувеличены. Особенно большие сомнения, как показал В. П. Данилов[3], вызывают официальные данные об укреплении земель в личную собственность согласно Закону от 14 июня 1910 года и относительно удельного веса крестьянских дворов, приступивших к реформе, рассчитанные на основании подворной переписи 1905 года. ............................


Четыре с половиной аграрных программы Ленина
Теодор Шанин
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=759
Великое обобщение: «ортодоксальные» марксисты и крестьяне.
Карл Маркс не оставил своим духовным наследникам стройного теоретического учения об обществе и политике. Чтобы создать таковое, его интерпретаторам пришлось по кусочкам отбирать взгляды Маркса из его статей и книг (особенно из единственного опубликованного им тома «Капитала»), а также из работ Энгельса, особенно из его книги «Анти-Дюринг», которую Маркс читал, соглашался со многими положениями и даже вносил в нее дополнения. В условиях быстрого роста рабочих партий и фракций, готовых на основе марксовой теории социализма создать программу политических действий, шла разработка «марксизма», участие в которой принимали такие теоретики, как Каутский, Бернштейн, Плеханов и другие, равно как и некоторые политические лидеры, например Бебель. Ранний вариант марксизма как теории и политической стратегии крупнейшей рабочей партии сформировался к 1891 году в виде Эрфуртской программы Социал- демократической партии Германии[1]. Она на поколение вперед определила, что такое истинный марксизм как всеобъемлющая аналитическая система, дающая единственно-научную основу для определения деталей текущей политики. Плеханов назвал эту систему «диалектическим материализмом». Предполагалось, подобно ситуации в области естественных наук, возможное развитие системы по отдельным направлениям, но не пересмотр базовых ее принципов — отсюда слово «ортодоксальный», которым эти марксисты определяли свой марксизм. Автором теоретической части Эрфуртской программы был Каутский (за которым все более прочно утверждалась репутация «верховного жреца» марксизма). Именно в каутскианском варианте марксизм стал официальным кредо наиболее теоретически подкованной рабочей партии Европы — Социал-демократической рабочей партии Германии (СДРПГ).
Эрфуртский марксизм был не просто набором приведенных теоретических положений, соответствующих им причинно-следственных цепочек, обширной исторической фактуры и вытекающих политических предписаний. Его эмоциональный заряд и убеждающая сила были связаны с тем, что он был прочно укоренен в глобальной этической системе и общей теории прогресса, т. е. в эволюционизме ХIХ века. Эта система взглядов была насквозь пронизана той оптимистической уверенностью, согласно которой рациональное, неизбежное и программное — едины.
В Эрфуртской хартии прогресса через капитализм к социалистической революции и социалистическому обществу не было места для крестьянства. В ней предполагалось, что те страны, население которых было почти полностью крестьянским, обязаны будут следовать за индустриальными обществами. В самих развитых индустриальных обществах все еще существовавшие крестьяне представляли собой часть аморфной массы «загнивающих средних слоев», тяготы которых, связанные с «нуждой, угнетением, рабством, унижениями и эксплуатацией», должны были закономерно возрастать, а исчезновение этих слоев в результате пролетаризации было явлением прогрессивным. Объективной причиной этого исчезновения «средних слоев» считалась более высокая производительность на крупных предприятиях, в которых могла развиваться механизация путем больших капиталовложений. В то время как рабочий класс при капитализме формировался во все более организованную, сознательную и бескомпромиссную социалистическую силу, средние слои все более ослаблялись политически и, вследствие своего социально-исторического положения, все отчетливее проявляли реакционные устремления. Уходящие классы цеплялись за утопии прошлого, поскольку не имели собственных перспектив в современной политической борьбе, так как они не являлись ни рабочими, ни капиталистами. Таким загнивающим «средним классом» в полном смысле слова являлись крестьяне. Они были наиболее беззащитны, бедны, угнетены, унижены и порабощены. А также они были безграмотны, ограничены и недалеки, такими делала их деревенская жизнь. Они никогда не считались творцами истории, а были лишь ее жертвой, тем сырьем, из которого, повинуясь объективно-историческим процессам, другие классы и их лидеры, используя их, вырабатывали будущее человечества. ................


Чаяновская версия коллективизации
Александр Никулин
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=760
Жизнь выдающегося ученого профессора Тимирязевской сельскохозяйственной академии, директора Института сельскохозяйственной экономии, одного из руководителей всероссийской кооперации Александра Васильевича Чаянова (1888 —1937) совпала с гигантскими социальными потрясениями кризисов, войн и революций начала XX века, которые он осмыслил в многочисленных исследованиях не только в области экономики, но также социологии, истории, географии, литературы. В большинстве случаев Чаянову удалось построить ряд эффективных моделей, удивительно точно отражавших суть многих социальных явлений.
Наиболее известную часть наследия ученого составляют модели семейного крестьянского хозяйства и сельскохозяйственной кооперации. Чаянов показал, что семейное хозяйство обладает собственными социально-экономическими категориями и мотивациями, не сводимыми к рациональности homo economicus капиталистической экономики. Впрочем, Чаянов обосновал еще ряд моделей различных старых и новых экономических систем, доказывая, что социальноэкономический мир, окружающий нас, представляет собой вечно трансформирующийся конгломерат хозяйственных укладов.
Хотя к началу XX века капитализм, по мнению Чаянова, стал бесспорным лидером среди всех экономических форм, но его гегемонии угрожало динамичное развитие еще двух альтернативных систем: семейной кооперации и «государственного коллективизма» (экономики советского государства).
До 1928 года Чаянов в основном занимался теорией и практикой семейной кооперации, но уже за год до коллективизации он полностью переключил свое внимание на разработку модели экономики крупного государственного производства, фактически предложив собственную альтернативу надвигающейся коллективизации.
Этот период научного творчества Чаянова, по общему мнению специалистов, не представляет в научном отношении большой ценности. Считалось, что заклейменный советской идеологической критикой как лидер мелкобуржуазной теории крестьянского хозяйства и кулацкой кооперации, Чаянов стремился переключиться на выполнение официального идеологического заказа и тем самым избежать репрессий по отношению не только к себе лично, но и к сотням экономистов, статистиков, агрономов, принадлежавших к так называемой организационно-производственной школе, которую он возглавлял.
Профессор Чаянов был репрессирован вместе со своими коллегами в 1930 году по делу мифической Трудовой крестьянской партии, в 1937-м Чаянова расстреляли. Его имя на долгие десятилетия оказалось забытым. Чаянов был заново открыт на Западе в 1960-е годы, когда обнаружилось, что сельские регионы стран третьего мира обладают собственной логикой экономического развития, логикой, которую разработал и предсказал русский аграрник. С перестройкой в СССР имя Чаянова и его коллег было реабилитировано. За последнее десятилетие основные научные и художественные произведения Чаянова переизданы.
И, тем не менее, загадка позднего Чаянова — кануна коллективизации — остается до сих пор неразрешенной. Почему Чаянов одним из первых поддержал форсированное огосударствление деревни? Не будем все сваливать лишь на страх за себя и окружающих. Страшно в то время было всем — не только профессорам, но и маршалам, партработникам, поэтам, простым обывателям и, пожалуй, самому товарищу Сталину. И каждый, преодолевая страх, стремился выработать план собственных действий. Чаяновский план содержал целый ряд глубоких и проницательных прогнозов состояния России. На наш взгляд, реконструкция логики, мотивации чаяновской версии коллективизации, ее финальной неудачи представляет не только исторический интерес.
Чаянов и советское государство
А. В. Чаянов активно участвовал в экономической деятельности большевистского государства. Он входил в руководство ряда кооперативных и государственных учреждений Советской России. Его научно-исследовательский институт в двадцатые годы разрабатывал пакет краткосрочных и долгосрочных проектов, прогнозов государственной экономической политики. С 1918 по 1930 год Чаянов опубликовал более двух десятков статей по теории и практике советской государственной экономики.
С точки зрения общей социально-экономической теории Чаянова в России после Октября 1917 года возникает новая хозяйственная система — государственный коллективизм, описание которого Александр Васильевич дал в работе «К вопросу теории некапиталистических систем хозяйства», воздерживаясь от превосходных или уничижительных характеристик, которые сопровождают этот хозяйственный строй со времени его возникновения и до сих пор.
Государственный коллективизм, характеризуется Чаяновым следующими основными признаками: 1) уничтожением категорий капитализма: капитала, процента на капитал, зарплаты, ренты; 2) единым огромным хозяйством всего народа; 3) данное хозяйство существует выполнением планов государственных органов, определяющих структуру, пропорции, темпы и цели развития экономики. Главное отличие данной системы от остальных систем, по Чаянову, заключается не просто в отсутствии рыночных отношений, но в неспособности «существовать чисто автоматически, элементарно», для этого строя требуются непрерывные общественные усилия и государственные меры экономического и внеэкономического принуждения[1]. .......................


Чем обернется вступление России в ВТО для сельского хозяйства страны?
Эльмира Крылатых
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=761
Одно из поразительных явлений нашей жизни последних лет — необыкновенно оживленное обсуждение проблем, связанных с возможным вступлением России во Всемирную торговую организацию. Казалось бы, есть вещи поважнее: терроризм, безработица, утрата научно-технического потенциала, безбрежная коррупция, массовая бедность. Все это должно было бы отодвинуть вопрос о вступлении в ВТО на периферию общественного сознания. Однако о ВТО говорят и в бизнес- сообществе, и в научных учреждениях, и даже в быту. Аббревиатура ВТО стала почти такой же узнаваемой, как ВВП.
Президент Путин заметил как-то, что ВТО — это не абсолютное благо и не абсолютное зло. Такое высказывание вряд ли может успокаивать, тем более что «благо» и «зло» — понятия скорее нравственные, чем экономические. А если эта организация — хотя и не абсолютное, но все-таки «зло», то зачем правительство России стремится как можно скорее к ней присоединиться? А если ВТО — «благо», пусть и относительное, то что именно принесет России вступление в ряды ее членов?
В настоящей статье рассматривается один из сложных аспектов интеграции нашей страны в мировое сообщество, а именно — возможные последствия членства России в ВТО для многострадального российского сельского хозяйства.
История и основные принципы ВТО
Всемирная торговая организация официально начала функционировать с 1 января 1995 года. Однако Генеральное соглашение по тарифам и торговле (ГАТТ), которому она обязана своим возникновением, действовало уже давно, с 1948 года. Принято считать, что это соглашение способствовало оживлению международной торговли. За время его действия объем мирового экспорта товаров увеличился в 15 раз. Тем не менее к середине восьмидесятых годов прошлого столетия стало очевидным, что ГАТТ исчерпало свои возможности. Это соглашение не регулировало торговлю услугами, которая быстро преодолевала национальные границы, не учитывало стремительно развивавшиеся процессы глобализации экономики, рост числа региональных торговых соглашений. Начавшиеся в 1986 году переговоры о создании новой Всемирной торговой организации продолжались более восьми лет и завершились принятием весной 1994 года Марракешского соглашения об образовании ВТО.
К 2004 году полноправными членами ВТО были 147 государств мира. Среди них Грузия, Кыргызстан, Молдова, Армения, страны Балтии. Около 30 стран, которые ведут переговоры о присоединении к ВТО, получили статус наблюдателей. В их числе Россия, Украина, Беларусь, Казахстан и другие государства — участники СНГ (исключение составляют Таджикистан и Туркмения).
Что составляет институциональную основу ВТО?
В основе ВТО лежат три базовых соглашения: Генеральное соглашение о торговле товарами (ГАТТ-1994), Генеральное соглашение о торговле услугами (ГАТС), Соглашение о торговых аспектах прав интеллектуальной собственности (ТРИПС). Названные документы определили и организационную структуру ВТО. Текущее управление и контроль за реализацией названных соглашений выполняют соответствующие Советы. В их подчинении находятся комитеты и рабочие группы. Деятельность Советов координирует Генеральный совет, в свою очередь подчиненный высшему органу ВТО — Конференции министров (Министерской конференции), которая проводится не реже одного раза в два года. .........................


Аграрная партия России
Алексей Макаркин
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=763
Аграрная партия России (АПР) принадлежит к числу наиболее долгоживущих российских политических партий. Ее оргкомитет был создан в феврале 1992 года — в разгар гайдаровских реформ, когда казалось, что за либерализацией цен вот-вот наступит фермеризация всей страны. Когда спустя год аграрии собрались на свой первый партийный съезд, такое представление продолжало сохраняться, а сама партия воспринималась как собрание сельских функционеров советского типа, которые делают все, чтобы замедлить свой закономерный уход в историю.
Однако прошло более десяти лет, и оказалось, что АПР не только жива, но и представляет собой вполне дееспособную структуру. На декабрьских выборах в Думу партия получила 3,6 процента голосов — почти столько же, сколько и СПС. Но если для правых либералов это явное поражение (их политическая «ниша» в Думе теперь не занята), то оценка результата аграриев не может быть столь однозначной. Конечно, партия не выполнила свою главную предвыборную задачу — пройти в парламент. Но в то же время аграрии показали, что сохранили определенное влияние на избирателя, причем в весьма непростых условиях. За сельский электорат идет жесткая борьба между «единороссами» и коммунистами (и к тем, и к другим перешло немало знаковых фигур АПР), а политический левый центр, к которому относится партия, перенасыщен конкурирующими силами, которые отбирают друг у друга голоса избирателей. Похоже, что АПР имеет шансы на то, чтобы выжить в новых политических условиях.
«Партия советских помещиков»?
АПР с самого начала своего существования подчеркивала, что выступает за многоукладную сельскую экономику, однако с приоритетом крупных хозяйств. За это оппоненты обвиняли ее в том, что она представляет интересы не крестьян, а «советских помещиков», противящихся земельной реформе. Тем более что у истоков партии находился Аграрный союз России (бывшее подразделение Крестьянского союза СССР), возглавляемый «гекачепистом» Василием Стародубцевым — на момент формирования оргкомитета он еще пребывал в «Матросской тишине». Еще одним инициатором создания партии была фракция «Аграрный союз» — партнер коммунистов в российском парламенте. Показательно, что глава этой фракции Михаил Лапшин до избрания председателем АПР недолго был членом новосозданной КПРФ.
Казалось, что аграрии будут идти в фарватере партии Геннадия Зюганова, став ее сельским крылом — тем более что их претензии к ельцинской власти были очень сходны. После думских выборов 1993 года, на которых АПР получила около восьми процентов голосов, аграрии действительно сблокировались с зюгановцами, при поддержке которых спикером Думы был избран прошедший в нее по списку АПР Иван Рыбкин. Сейчас в партии не особенно охотно вспоминают про этот кадровый успех. ..........................


Земельный рынок России.
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=764
Земельный рынок России уже существует. Это один из очевидных итогов аграрных преобразований, осуществляющихся в стране с 1990 года. Гражданский кодекс РФ, Земельный кодекс РФ, ряд федеральных нормативных правовых актов и аналогичных актов субъектов Федерации устанавливают право собственности физических и юридических лиц на землю, дающее возможность покупки и продажи земельных участков, сдачи их в аренду, дарения, залога и т. п.
Однако российский земельный рынок еще очень слаб. Ограниченность его двояка: во-первых, общие земельные ресурсы России не беспредельны, во-вторых, что важнее всего, главным распорядителем земель у нас по-прежнему остается государство. До сих пор основным способом вовлечения государственной земельной собственности в рыночный оборот остается сдача ее в аренду. При этом площадь земельных участков, задействованных во всех сделках, составляет примерно 4,1 процента от земельного фонда РФ[1].
Представленные в табл. 1 данные, полученные на основании государственной отчетности (по форме 3-зем), свидетельствуют о явном и устойчивом преобладании арендных отношений среди прочих видов сделок с землей (в среднем выше 90 процентов), тогда как на продажу органами местного самоуправления было выставлено всего лишь 0,42–0,45 процента земельного фонда.
Цены за аренду государственных земель устанавливались постепенно, по мере вовлечения земельных участков в рыночный оборот. Причем, по мнению некоторых исследователей, выявить круг факторов, от которых устойчиво зависят эти цены, достаточно трудно. Особенно это касается земель, предназначенных для сельскохозяйственного производства. На формирование цен продолжают оказывать большое влияние субъективные причины, не поддающиеся анализу и обобщениям[2].
В целом администрации большинства субъектов Федерации при формировании арендных цен руководствуются действующими ставками земельного налога и соответствующими коэффициентами, чья величина зависит от ценности территории, целевого использования земель и категории арендаторов. При этом спрос и предложение также учитываются. В среднем по России в 2001 году арендная плата (за квадратный метр) для предприятий торговли и сервисного обслуживания в городах и населенных пунктах составила 50,6 рубля, а в сельских населенных пунктах — 4,8 рубля, для городских промышленных предприятий — 4,1 рубля и 0,62 рубля — для промышленных предприятий, расположенных в сельской местности; частные арендаторы-предприниматели платили в городах и поселках 34,4 рубля, в сельских населенных пунктах — 23,1 рубля. Самый большой размер арендной платы для предприятий торговли зафиксирован в 2001 году в Санкт-Петербурге — в среднем 400,8 рубля, и в городах и поселках Омской области — 186,2 рубля. Индивидуальным городским и поселковым предпринимателям больше всего пришлось заплатить на территории Республики Саха (Якутия) — 619,3 рубля и Липецкой области — 400 рублей. ...........................


Продовольственная безопасность.
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=762
Сложившийся еще во времена СССР отрицательный внешнеторговый баланс сельскохозяйственной продукции не меняет своего характера и в последние годы, о чем свидетельствует табл. 1.
В общей товарной структуре экспорта/импорта, по данным Госкомстата, на долю продовольственных товаров и сельскохозяйственного сырья в 2001 году приходилось 22 процента, в 2002 году — 22,5 процента[1]. По расчетам В. В. Пациорковского, удельный вес импортируемого продовольствия составлял в 2001 году около 16 процентов[2]. Примерно такой же уровень сохранился и в 2002 году.
В структуре импорта продовольствия и сельскохозяйственного сырья на лидирующих позициях постоянно держатся три товарные группы: сахар-сырец, мясо и хлебные злаки. Суммарно их доля составляет около 40 процентов объема импорта сельхозпродуктов. Удельный вес каждой из других многочисленных групп импортируемых товаров не превышает 0,2—6 процентов (табл. 2).
Рост импорта мяса в последние годы объясняется глубоким кризисом российского животноводства. По оценкам отечественных экономистов, состояние птицеводческого хозяйства не столь драматично. В 2000 году объем его производства достиг 441 тысячи тонн. Высокий уровень импорта (687,2 тысячи тонн) объясняется прежде всего низкими ценами на ввозимую курятину. В среднем они составили в 2000 году 578 долларов за тонну, тогда как средняя цена отечественных производителей на 148 долларов выше. К тому же средние розничные цены на этот практически готовый к потреблению продукт (не требующий больших дополнительных затрат на всем пути движения к пунктам реализации в розничной сети) оказались в три раза выше закупочных цен (48,8 тысяч рублей за тонну, т. е. примерно 1730 долларов США).
Уровень импорта сахара, также одного из основных видов ввозимого продовольствия,на протяжении последних лет находится на постоянно высоких отметках. Это не входит в противоречие с тем, что производство сахара к 1999 году удвоилось по сравнению с 1995 и 1996 годами, т. к. удвоение производства достигнуто во многом благодаря росту импорта сахара-сырца (в четыре раза). Повысившаяся необходимость в сырце объясняется тем, что в России на 26 процентов сократились урожаи сахарной свеклы, единственного отечественного сахарного сырья. В условиях роста переработки сырца в готовый продукт на российских заводах правительство решило прибегнуть к мерам поощрения отечественного производителя. С 1 января 2002 года оно увеличило ставки таможенных пошлин на ввозимый сверх тарифной квоты сахар и сахар-сырец на 40 процентов. И хотя сверх этой квоты в страну поступило только 25 процентов импортируемого сахара, розничные цены на него в скором времени увеличились почти вдвое.
.............................


Как сельские частники сопротивляются «правовому разглаживанию» их хозяйственных практик
Валерий Виноградский
Ольга Виноградская
http://www.strana-oz.ru/?numid=16&article=771
Приватизация в сельской местности проходит иначе, чем в городе, — даже если базируется на тех же законах. Так, практически в любой сельской местности существуют весьма устойчивые, сложные и тесные общинные отношения, на которые слабо влияют макроэкономические процессы, происходящие в стране. Поэтому любые приватизационные процессы в сельской местности разворачиваются внутри принципиально иной — общинной, Gemeinschaft’ной, — системы. В связи с этим возникают специфические формы конфликтов и трансформаций: новые (частные) и традиционные (общинные) структуры начинают довольно причудливо взаимодействовать, что еще раз проявилось в ходе исследования саратовских хозяйств, проводившегося Всемирным банком летом— осенью 2003 года.
Вот пример саморефлексии современных поволжских фермеров:
Вообще-то в деревне нет социального неравенства. А там, в городе, если определенная группа лиц собирается — это уже каста. И в нее не влезешь. У нас этого нет. И вряд ли когда-нибудь будет. Бедный я или богатый, имею землю или нет, — психологический барьер у нас совсем другой. Нормальное неравенство, может быть, будет позже, — когда наше поколение вымрет. Но мы-то не перепрыгнем свой психологический барьер. Как я сидел за столом с определенным человеком, так я с ним и буду сидеть — неважно, бедный он или богатенький. Вот такое у нас получается социальное «неравенство». И пока он не рухнет, этот психологический барьер, вряд ли так круто у нас в деревне будет развиваться предпринимательство и фермерство» (Энгельсский район*, август-сентябрь 2003 года).
Предпосылки такого отношения классически просты: каждый член сельского сообщества знает о другом почти все, и поэтому не только они «просчитывают» друг друга, но и сообщество в целом «просчитывает» их. Каждый шаг, каждое индивидуальное действие внутри сообщества «работает» на интегральный социальный мир, который, в свою очередь, проектирует линию поведения каждого отдельного актора. Именно этот «диктат» коллективного образа действий и оценок, который выше определен в качестве «психологического барьера», — именно он мешает частникам, по их мнению, «круто» развернуться в деревне. Однако в данном случае они слишком оптимистичны: гравитацию коллективного образа действий нельзя устранить или ослабить одной только сменой поколений — для этого потребуется коренным образом перестроить сообщество в целом.
Короче говоря, скорых системных изменений ждать не приходится. Поэтому современные фермеры руководствуются принципом «carpe diem» — лови момент. Они научились хозяйственно «вписываться» в сельский социум и использовать его преимущества.
Вот, настал рынок, — значит, каждый все определяет сам. И это не только нам, фермерам, выгодно. Думаю, фермерство в нашей Терновке выгодно для всего здешнего населения. Если первые несколько лет мы были в глазах соседей будущими кулаками и помещиками, и нас, по правде сказать, собирались жечь, то спустя всего три года к нам люди уже сами начали идти, потому что мы им реально дали рабочие места. Например, прополка — пожалуйста. Не нравится прополка — заготавливай корма. Можешь получать зарплату ежедневно за отработанное время, а можешь — продукцией в конце сезона. И вот уже сколько времени мы ежегодно предоставляем эти рабочие места — каждый фермер. Из Терновки до сотни человек работают именно у фермеров. В уборку даже не хватает людей. Они, кстати, этим живут, они за счет этого обеспечивают свое домашнее хозяйство, обеспечивают семью, — а мы их участки техникой обрабатываем. Если бы у нас были миницеха по переработке — маслобойка, крупорушка, — то можно было обеспечивать занятость в течение всего года (Энгельсский район, август-сентябрь 2003 года). .......................

 

См. далее продолжение этого Каталога на сайте Блог-Энциклопедии "Россия в зеркале www"

 

 

 

Крестьянство России

 

Страницы:  1  2  3  Далее см. Меню раздела

Книги   Сборники статей   Избраные статьи   Каталог

 

 

Россия сосредоточивается!

 

Дата начала Проекта - апрель 2006 г.

Разрешается републикация любых материалов портала

Об авторских правах в Интернете