Институт России  Портал россиеведения 

 http://rospil.ru/

 

 

 

Каталоги  Библиотеки  Галереи  Аудио  Видео

Всё о России  Вся Россия  Только Россия  

Русология   Русословие   Русославие

 

Главная   Библиотека "Россия"   Гостевая   Новости портала   О портале 

Каталог "Россия в зеркале www"   Блог-Пост   Блог-Факт

 

Мы любим Россию!

 

Российская власть

 

Россия 2006: как удержать стабильность?
Лилия Шевцова


Эти заметки являются продолжением размышлений о Российской Системе, которые были опубликованы в НГ 21 и 25 января 2005 г. ("Россия 2006: как удержать стабильность?"). На этот раз посмотрим, как формируется основной вектор развития страны на ближайшее будущее. С одной стороны, ясно, чего хочет правящий класс - он стремится к гарантированному воспроизводству. Но с другой стороны, система, которая отстроена в России, может гарантировать только неопределенность, которая является ее способом существования. Поэтому никакой уверенности в том, что завтра будет продолжением сегодня, в России быть не может. Ничто не предвещает тектонических сдвигов в новом году. Но можно ли сохранить безмятежность, в которую мало кто верит?

«Прагматики» против «идеалистов»

Давайте начнем не с реальности, а с ее восприятия. Сегодня наблюдатели, имеющие дело с Россией, разделились на две группы: «прагматиков» и «идеалистов». Вот аргументация первых (они обычно называют себя «консерваторами» либо даже «либерал- консерваторами»): Россия засуживает то государство, которое она имеет. Нельзя перепрыгнуть в либеральную демократию из тоталитаризма одним махом. Вот возникнет средний класс, повысится уровень благосостояния населения, тогда и поговорим о либеральной демократии. А пока в России найдена просвещенная форма авторитарной модернизации, которая должна создать основы дальнейшего движения. Короче, вначале экономика и капитализм, а затем демократия и все остальные нежности.

«Прагматиков» - большинство, во всяком случае, в России. Среди них близкие к Кремлю пропагандисты – Павловский, Никонов, Марков и Пушков. Правда, нередко они выглядят блеклой копией Миграняна, который первый заговорил о невозможности «перепрыгивать через ступени». К «прагматикам» примыкают и те, кто пытается обвинять Запад в неудачах российской демократии. Как будто если бы НАТО не приблизилось к российским границам, если бы у России не возникло конфликта с Западом во время балканского конфликта, мы бы наслаждались народовластием и жили бы в правовом государстве.

В группу «прагматиков» можно зачислить и таких известных западных исследователей, которые в силу разных причин не верят в готовность российского общества к либерально-демократической трансформации, как Ричард Пайпс, в прошлом году написавший статью «Побег от свободы», имея в виду как раз побег российского общества, а не российской элиты. «Прагматики» вполне могут опереться на выводы Фарида Закариа, отца весьма популярной на Западе концепции «нелиберальной демократии», который восхищается эволюцией Восточной Азии, где модернизация предшествовала демократии. Явно «прагматики» и те, кто, как например, как Андрей Шляйфер, считает, что Россия – «нормальная» страна и ее уровень демократичности соответствует ее уровню экономического развития.

«Идеалисты», напротив, полагают, что политика сегодня в России важнее, чем экономика. Они уверены, что российское общество больше не является препятствием для движения в сторону либеральной демократии. Проблема в том, чтобы найти сочетание свободы и порядка на основе правового государства. Они считают, что экономическая модернизация в России обречена при сохранении персонифицированной власти. Ясин, Левада, Клямкин, Сатаров, Пионтковский - вот те, кого можно отнести к «идеалистам» (автор причисляет себя к этому же лагерю). В самой России они в меньшинстве. Правда, у них есть весьма приличная кампания на Западе, в которую входят исследователи с мировым именем, в частности, Гиллермо О’Доннелл, Филипп Шмиттер, Хуан Линц, полагающие, что марксистский детерминизм в объяснении общественной трансформации отжил свое.

Реальность как будто подтверждает правоту «прагматиков»: население поддерживает Путина и, следовательно, оно довольно состоянием вещей, а президентскому рейтингу могут позавидовать его коллеги по «Восьмерке». Все надежды оппозиции на то, что система вот- вот рухнет, массы выйдут на улицы с требованием свободы, все больше походят на мечты параноика. Что касается западного мира, то он предпочитает стабильную, пусть и недемократическую Россию, осознавая пределы своего влияния на ее развитие. Некоторые лидеры, например, как недавний германский канцлер Шредер и итальянский премьер Берлускони, добровольно берут на себя роль кремлевских адвокатов, объясняя своему обществу, почему Россия не готова для демократии. Неудачи американской стратегии «продвижения демократии», последним звеном которой является драма в Ираке, только придают убедительности аргументам «прагматиков». Недавний политический кризис на Украине тоже рассматривается ими, как подтверждение того, что общество «должно созреть для демократии».

Что же в ответ говорят «идеалисты»? Да, россияне поддерживают режим и лидера, но либо как меньшее зло, либо надеясь, на постепенные реформы. Ведь многие голосовали за Путина в 2004 г, полагая, что он обеспечит соединение свободы и порядка. Да, говорят они, народ молчит потому, что есть возможность выжить индивидуально, не прибегая к коллективным действиям протеста. Но это молчание вряд ли означает одобрение политики власти, если согласно Левада Центру только около 30-34% опрошенных считает, что Россия движется в правильном направлении( а 46-48% считает, что в неправильном). Народ молчит и потому, что не видит заслуживающих доверия альтернативных сил, которые бы могли вывести страну из тупика и при этом не перевернуть лодку. Но вряд ли консолидация может быть прочной, если 49% опрошенных выражают недоверие к правительству и только 16%, надеются, что оно улучшит их ситуацию. Важно то, полагают «идеалисты», что впервые в российской истории российский народ готов к новому порядку. Все дело в том, что к этому не готова элита.

Давайте сыграем в «поддавки» и допустим, что «прагматики» правы. Но если общество нужно вести к свободе постепенно, тогда почему российский правящий класс вместо разгерметизации системы закручивает гайки? Согласимся, что модернизировать Россию в условиях демократии невозможно. Но тогда почему по мере централизации власти экономический рост затухает? И как движение в направлении «сырьевого» государства можно рассматривать, как модернизацию? Еще недавно «прагматики», пытаясь аргументировать необходимость усиления исполнительной власти, убеждали нас: погодите, как только будет создано крепкое президентство, тогда и начнутся реформы. Сегодня создано суперпрезидентство, вытеснившее остальные институты, но «прагматики» так и не удосужатся нам объяснить, почему у власти нет времени для реформ.

Признаем, впрочем, что «идеалисты» тоже не могут внятно пояснить, почему при готовности общества жить в свободной стране, оно позволяет элите проводить политику, которую общество переросло. Почему, наконец, либералы так и не сумели встроить себя в канву российской истории и до сих пор многими рассматриваются, как чуждый России элемент?

Спор российских «прагматиков» с «идеалистами» отнюдь не российские явление. На разных этапах в разных переходных обществах происходили такие же споры и в зависимости от их завершения, эти страны выбрали либо путь стагнации, либо трансформации. Данкварт Ростоу еще в 1970 г доказал, что демократические трансформации могут происходить и в странах, не прошедших до конца стадию экономической либерализации, и мировой опыт подтвердил его вывод. Адам Пшеворский в своем исследовании «Демократия и развитие» подтвердил, что либерально-демократическая революция может начаться как в бедных, так и богатых обществах. Но экономика и социальный уровень важны, если речь идет о прочности демократических завоеваний - бедные демократии погибают чаще, чем состоятельные, особенно в том случае, если политический класс оказывается не готов к лидерству.

Мировой опыт показал, что вера в способность авторитарных режимов провести либеральную модернизацию - не более, чем иллюзия. Южная Корея авторитарным способом решила проблему своей индустриализации, но необходимость решать пост-индустриальные проблемы заставила ее демократизировать свою систему. Сегодня многочисленные страны - от Египта до Индонезии- подтверждают, что авторитарно-бюрократическая власть блокирует назревшие экономические реформы.

В свою очередь, Гиллермо О’Доннелл и Филипп Шмиттер оказались правы, когда предположили, что переход к демократии может происходить и в обществах с недостаточно развитым средним классом, а отсутствие социально-экономических предпосылок можно компенсировать политической волей и, что самое важное- ощущением миссии среди части политического класса. Именно об этом говорит опыт слаборазвитых стран от Португалии до Польши, которые вступили на путь демократизации.

А пока «прагматики», рассуждая о неготовности России к либеральной демократии, фактически оправдывают нынешнюю ситуацию и более того, закрывают дискуссию о дальнейших путях развития общества: коль все предопределенно, то нужно расслабиться и плыть по течению- авось куда-нибудь да вынесет. Так, что в конечном итоге «реализм» оказываются апологетикой существующей власти, какую бы форму она не принимала.
Что же касается выброшенных на обочину «идеалистов», то им предстоит серьезно задуматься над тем, почему нынешний демократический проект в России провалился и какова была в этом ответственность тех сил, которые выступали под либерально- демократическим флагом.

Сверхзадача власти: возрождение государства

Пока мы увлекаемся политической микробиологией, т. е. комментированием ежедневных телодвижений власти ( кто с кем и против кого; кто кого и где подсидит и т. д.), в стране произошли сдвиги, которые будут определять ее дальнейшее движение и неважно с каким лидером. Дело в том, что в России завершается создание пост-советского государства, которое продолжает российскую традицию вынесенной над обществом власти, но в технократической упаковке, и которое должно гарантировать незыблемость позиций правящего класса. Мы наблюдаем появление феномена, логику которого вряд ли понимают его строители, и который еще может преподнести и нам, и миру немало сюрпризов.

Путину удалось переформатировать старо-новый правящий класс за счет перегруппировки его рядов - отхода на вторые позиции предыдущей правящей группы и выдвижения новой. На уровне подавляющей части политического класса в России достигнут консенсус относительно правил игры и вот его суть: не нужно больше ни революций, ни резких жестов. В этом сходятся все основные группировки политического класса от технократов до силовиков. Путин стал олицетворением этого консенсуса, который можно определить, как сохранение статус кво. Он сумел удовлетворить интересы, пусть усредненные, не только основных элитных групп, но и части общества. Правда, достигнутый российский консенсус базируется на преходящих интересах и памяти недавних потрясений. Это консенсус, нацеленный не в будущее, а в прошлое, это реакция на вчерашний день, а не ориентация на будущее.

Еще недавно аморфная и выглядящая, как сочетание плохо пригнанных кусков арматуры российская пост-советская система приобрела четкие очертания. Вот четыре ключевых характеристики той системы, в которой нам суждено жить: бюрократически- авторитарный политический режим; государственно-аппаратный капитализм; выборочный социальный патернализм; многовекторность во внешней политике.

Особо следует отметить три качества этой системы, которые во многом определяют ее траекторию – гибридность, преемственность и имитация. Эта система включает несовместимые принципы: рынок и дирижизм, единовластие и выборы, патернализм и социальное равнодушие, свободу и авторитаризм. Оставаясь всеядной, пост-советская система апеллирует ко всем социальным слоям населения, тем самым, делая возникновение оппозиции почти невозможным – в этом содержание ее гибридности.

Что касается преемственности, то эта проблема решается путем сохранения прежней сущности в новой упаковке. «Путин отверг ельцинизм» - вот ведущий лейтмотив придворных аналитиков, которые сравнение настоящего с недавним прошлым сделали основным аргументом жизнеспособности нынешней власти и которых не смущает тот факт, что их служба в Кремле является опровержением их тезиса о конце ельцинизма. Впрочем, Путин действительно отбросил символы, вытеснил часть прежнего режима, претендовавшую на доминирование, и отказался от ельцинской спонтанности, тем самым, сменив жанр своего властвования. Но эта весьма щадящая операция по сбрасыванию шкуры была средством сохранения системного фундамента: во-первых, персонифицированной власти; во- вторых, слияния власти и собственности. Президентство Владимира Путина стало инструментом упорядочивания ельцинского наследия и отсечения от него беспокойных альтернатив.

Еще одним впечатляющим свойством российской пост-советской системы является ее поразительная способность к имитации, в результате которой трудно отделить реальность от вымысла и провокации. Причем, отдадим власти должное: она замечательно освоила технологию создания фантомов, которые порождают видимость многообразной реальности, в то время, как на самом деле ее политика сводится к простым арифметическим действиям. И даже критически настроенное меньшинство вынуждено участвовать в кремлевском шоу самим фактом своего протеста. Есть имитации, которые являются передышкой для нации, которая постепенно привыкает к новым правилам игры. Но российская имитационность другого порядка: она является декоративным прикрытием неправового государства и несвободного общества, которое дискредитирует и право, и свободы.

В результате дизайнерских усилий кремлевской команды кроме исполнительной «вертикали» нарисовалась и политическая «параллель», в рамках которой Госсовет дублирует Совет Федерации, Общественная палата - Думу, президентская администрация – Правительство, а различные советы - друг друга. Внешне – явный абсурд. Но на самом деле создание «параллели», которая продолжается в регионы, рационально в рамках системы, которая воспроизводит безответственность. Появление дублирующих органов не только имитирует общественную активность, укрепляет патронажно-клиентелистские связи в среде политического класса ( ты мне - я тебе), но и отвлекает внимание от настоящего центра принятия решений. Словом, мы получаем власть в изоляционной обмотке. Браво Владиславу Суркову- блестящее решение! В обмотку дали себя вмонтировать немало достойных людей - от Рошаля до Родниной. И они будут выполняют функцию защиты власти, предохраняя ее от внешних шоков. А за воротами стоит очередь за членством тех, кто понимает, что участие в любом декоративном органе дает им включенность в систему. В противном случае они остаются в несистемном поле, которое в любой момент может быть воспринято властью, как антисистемное со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Вот, как Игорь Клямкин определил внутреннюю конфликтность «ситуативной бюрократически- авторитарной государственности», которая закрепилась в России: «Едва ли не главная особенность такой государственности заключается в том, что ее усиление еще больше ослабляет ее стратегический потенциал. Потому, что она означает замораживание общества в атомизированном «объектном» состоянии, лишенном источников и стимулов инноваций…». Более того, неизбежно окажется, что ситуативная государственность - тоже имитация, которой прикрывается президентская власть, подменившая собой остальные институты. Но и последняя лишь инструмент, при помощи которого бюрократия осуществляет свои корпоративные интересы.

В этом контексте выборы 2007-2008 гг имеют несравненно большую смысловую нагрузку, чем любые предыдущие выборы в России( за исключением 1993 г, когда проводился референдум по конституции). На прежних выборах легитимировался тот или иной политический режим. На этот раз Россия пойдет на выборы, которые должны не только обеспечить воспроизводство власти, но самое важное - получить поддержку общества для той государственности, которая возникла в результате совместных усилий Ельцина и Путина.

Аппаратный капитализм на марше


А теперь о текущих приоритетах власти. Общее мнение таково, что основным для власти является «Проект 2008 г»: кто и как сядет на кремлевский трон. Момент воспроизводства власти для правящей команды действительно имеет экзистенциальное значение. Так уж устроена российская система, в которой власть и собственность завязаны на личность, оказавшуюся в роли единственного регулятора. Однако, для того, чтобы момент воспроизводства власти не вызвал обвал системы, правящая команда должна укрепить ее фундамент и перекрытия. В этой связи исключительно важно то, что происходит с экономической моделью.

Одним из итогом уходящего года является завершение спора между дирижистами и либералами-технократами в России, который закончился полной победой первых. Их последним нервическим всплеском у либералов-технократов было грефовское стенание «Неандертальцы!» по поводу покупки Газпромом Сибнефти. На том дело и кончилось. Путину без особых усилий удалось обвалить олигархический капитализм, в этом пойдя на самый серьезный разрыв со своим предшественником. Правда, сами же олигархи и выкопали себе яму, дав волю грабительским инстинктам и игнорируя общество. Короче, в последние два года в России окончательно оформился государственно-аппаратный капитализм и на протяжении 2005 г стали очевидны его основные свойства.

Толчком к формированию новой экономической модели стало дело Юкоса, которое продемонстрировало, что чиновничество вернуло себе командные высоты. Аппарат, о победе которого постоянно твердил один из ведущих действующих лиц ельцинской революции Гавриил Попов, перешел от косвенного контроля за экономикой через назначенных им же олигархов, к непосредственному контролю, подтвердив их временность при ситуативной государственности. Впрочем, этого можно было ожидать, ибо исполнительная «вертикаль» в политике требует своего продолжения в экономике. В противном случае она не только не работает, но и подрывается экономической свободой.

Кстати, одним из аргументов в пользу поворота к дирижизму его сторонники считают успех государственного капитализма в Восточной Азии и Китае. Но наши дирижисты умалчивают- а может просто не знают, что Россия собирается повторить путь, с которого «азиатские тигры» сошли после серьезных кризисов своего госкапитализма. Что касается Китая, то здесь 10% экономический рост происходит не за счет государственного, а частного сектора. И вообще экономические успехи Китая, как объясняет Владимир Мау, являются следствием невысокого уровня развития, а также того, что государство не заботится о социальных проблемах своих граждан. Известный исследователь Китая Минксин Пей доказывает, что не стоит питать иллюзий по поводу китайского роста, ибо он не гарантирует стабильности. А Куинглян Хе в своем бестселлере «Ловушки Китая» даже утверждает, что Китай походит на вулкан, который вот –вот разразится извержением. Во всяком случае примечателен горький опыт Индонезии, которая после 30 лет непрерывного роста, свалилась в глубочайший кризис, из которого никак не может выбраться. Пытаясь повторить китайский сценарий, Россия не только рискует совершить откат на уровень доиндустриального общества, но и уж точно не предохраняет себя от потрясений. По существу, Россия возвращается к тому, от чего развитый мир начал уходить либо ушел, за исключением стран, которые находятся в мировой подсистеме, обслуживающей государства «золотого миллиарда».

Можно, конечно, вспомнить, что и Де Голль, придя к власти, усилил государственное вмешательство в экономику. Представители секретариата французского президента были откомандированы во все министерства и во все провинции, выполняя роль его представителей. Но их назначением было подталкивать реформы, а не удерживать статус кво и тем более- никто из них не участвовал в перераспределении ресурсов.

Насколько эффективен государственно-аппаратный капитализм говорит хотя бы сравнение деятельности государственного Газпрома, которому с таким трудом удается поддерживать стагнирующий уровень развития) и частных нефтяных кампаний, за счет которых и произошло оживление российской экономики и пока- пока продолжается наполнение Стабилизационного фонда. Добротнейший сравнительный анализ деятельности государственных и частных кампаний сделан исследователями Мирового Банка, а также Владимиром Миловым, президентом Института энергетической политики.

События последнего года подтвердили новые параметры взаимоотношений власти и крупного бизнеса в России. Больше ни о каком их политическом партнерстве не идет и речи, что подтвердило завершение «золотого века» РСПП, вольно либо невольно совпавшее с уходом Вольского с поста его руководителя. Как отмечал Алексей Зудин, « власть отныне отводит бизнесу заведомо подчиненное место в реализации задач, которые она провозгласила в качестве приоритетных». Бизнес пытается уйти в регионы и там пересидеть аппаратную «революцию». Правда, некоторые аналитики считают, что экономические возможности неполитизированного крупного бизнеса даже расширились (что касается мелкого и среднего бизнеса, то здесь все единодушны в том, что кислород ему точно ограничили). И действительно, Путин, видимо, лоббирует интересы ряда олигархов, которых он берет с собой в зарубежные поездки. Но речь идет о придворных фаворитах, которые при такой системе, как российская, не могут иметь постоянного статуса и твердой перспективы.

Было бы также неестественным, если бы государство, возвращая себе контроль за нефтью, оставило на произвол судьбы остальные сырьевые ресурсы и другие сферы экономики. Может быть, у государства до них не дошли руки либо дело в особых отношениях собственников в этих сферах с властью. В целом же, аппаратный капитализм не выносит самостоятельности крупного бизнеса. Существование олигархов-монополистов создает поле финансовой, а следовательно, и потенциально политической независимости, которая подрывает устои бюрократически-авторитарной государственности. А потому существование империй Потанина и Дерипаски противоречит логике системы, даже если сами Потанин и Дерипаска ведут себя системно. Напротив, вполне естественно, что новыми руководителями «АвтоВаза» стали государственные назначенцы. Те, кто недоумевает по поводу подобной вольности в отношении частной кампании, не чувствуют логики аппаратного капитализма. Продолжением этой логики было бы, скажем, назначение государственных управляющих в Норильскникель, Базэл либо Северсталь.

Словом, в рамках аппаратного капитализма, допустим, АФК Система Евтушенкова (тем более, когда ослабла группировка Лужкова), не говоря уже о потугах Альфы удержаться на телекоммуникационном рынке, выглядит, как временное недоразумение. И кстати, о Москве: вот уж где поле для аппаратной экспансии, как только произойдет смена караула в мэрии. Может быть, поэтому Путин и предпочитает не спешить с Москвой, опасаясь, что не сможет унять разгоревшиеся аппетиты тех, кто готовится к битве за город.

Не менее, даже более чужеродным элементом для нынешней модели российской экономики является сохранение российско-британской ТНК-БП, которая стала памятником отношениям Путина - Блера. Аббревиатура Газпром-БП, но при условии усиления роли первого, больше вписывается в современную российскую историю и, не исключено, что британцы будут себя чувствовать более комфортно в этой связке.

Пока последних олигархов ельцинского разлива подвесили- им не дают «откешиться», как некоторые из них хотели бы. Но есть ощущение, что их судьба предопределена и у них два варианта выхода: повторить судьбу Ходорковского (но никто, в том числе и Кремль не хочет сиквела) либо пойти по уже проверенному сценарию Абрамовича( этот сценарий был впервые столь блестяще опробован сенатором Вавиловым в ходе продажи обратно государству «Северная нефти»).

Кстати, об Абрамовиче: этот «гражданин мира» безусловно интересен тем, что выступает в нескольких ипостасях, во-первых, символизируя преемственность правящей элиты, во –вторых, облегчая перетекание собственности из одной формы владения в другую, при этом не нарушая основополагающий принцип- слияния власти и собственности. На Абрамовича можно смотреть, как на ходячее олицетворение российской системности и одновременно одну из ее функций. Его пример демонстрирует и другое, а именно, готовность западного общества кооптировать в свои ряды человека, который олицетворяет собой ценности, которые это общество должно отвергать. Недаром ряд моральных ригористов считает Запад «стиральной машиной» по отмыванию российских капиталов и обслуживанию российского правящего класса. Однако объективности ради напомню, что история с Адамовым в американской тюрьме свидетельствует о том, что западная система все же не столь бесхребетна, как некоторым кажется.

Экспансия российского государства в экономической сфере, тем не менее, не может не порождать вопросы. Так очевидно, что пока общество только теряет в результате переходе к аппаратному капитализму - и потому, что экспансия государства происходит за счет рядовых налогоплательщиков (для того, чтобы выкупить Юганскнефтегаз и Сибнефть, правительству пришлось залезать не только в государственные банки, но и занимать деньги за рубежом), и потому, что государственные кампании приносят в казну меньше налогов и они менее эффективные собственники, чем частные кампании. Но если понятно, кто теряет, то закономерен вопрос: а кто же приобретает? В этой связи Станислав Белковский совершенно справедливо сравнивает последние сделки украинского и российского государства и нет сомнений в том, какое государство больше думает о своем народе. Украина в результате последней приватизации Криворожстали получила в свой бюджет дополнительные 4.8 млдр долларов, а Россия выплатила 13 и млрд. долларов за Сибнефть, причем, непонятно кому, что порождает новые вопросы - на сей раз о легитимности российской национализации и в чьих интересах она осуществляется.

Кроме того, стоит упомянуть, что государство, будучи не в силах управиться со своими обязанностями (но больше по другой понятной причине), передает свои ресурсы в управление посредникам, в роли которых оказывается либо те же аппаратчики либо их окружение (об этом процессе стоит почитать последние статьи Ксении Юдаевой). В результате российская собственность принимает совсем непрозрачную форму - государственную, если говорить об ответственности, и частную по распределению доходов и контролю за финансовыми потоками.

Впрочем, не будем запугивать западного инвестора аппаратным капитализмом – этому инвестору есть место на российском рынке, даже когда вся экономика окажется под государственным контролем. Запад нужен России не столько для финансирования, сколько для самоутверждения российского аппаратного капитализма и сменяющих друг друга правящих команд, словом, для мирового признания российского феномена властесобственности, который описали Фурсов и Пивоваров. Но западному инвестору придется ограничить свои амбиции, по крайней мере на ближайшую перспективу. Брак Лукойла и Коноко-Филлиппс- вот это относительно приемлемая форма участия западного капитала в российской экономике.

Подготовленные правительством Фрадкова закон о природных недрах и список стратегических объектов должны очертить для западного капитала те рамки, за пределы которых он не может выходить. Проблема, однако, для западного инвестора состоит не в сужении возможностей, а в том, насколько государство будет следовать установленным им же новым правилам. Увы, придется западных бизнесменов огорчить. Дело в том, что Россия развивается циклами и завершение каждого цикла чревато изменением правил игры. Более того, в рамках аппаратного капитализма власть контролирует собственность в первую очередь за счет неопределенности. Следовательно, никогда нельзя быть уверенным, что та или иная кампания не повторит судьбу Сибир Енерджи, которую растворила Сибнефть, и которая пытается добиться справедливости теперь уже от Газпрома, либо не окажется в роли Сименса, которому на уровне лидеров обещали «Силовые машины»- но пока не сложилось.

Вперед к сырьевой сверхдержаве!

Между тем, российский политический класс нашел новый наркотик, стремясь взбодрить общество мифом о превращении России в «сырьевую верхдержаву». Если еще год назад в России говорили о сырьевой ориентации, как о чем-то вынужденном и досадном, то теперь речь идет о вполне осознанной стратегии возрождения державного величия. Оптимисты с упоением считают доходы от нефти и грезят, что к 2011 грядет удвоение российского ВВП и повышение ежемесячного дохода граждан до 2. 270 долларов. «Россия возвращается к могуществу»,- твердят они.

Российский политический класс активно лепит государство, которое в мировой практике известно, как Петростейт (доля сырьевых ресурсов в объеме российского экспорта уже составляет более 54%). Андрей Илларинов достаточно красочно описал его последствия для России, введя в российский политический словарь такие термины, как «петрополитика» и т. д. Зря, конечно, президент предпочитает не слышать предостережений своего советника. Хотя понятно, почему президент его не слышит: как можно отказаться от экономической модели, которая позволяет спокойно сидеть у крана, при этом ничего не делая. Спокойствие на ближайшие два года обеспечено, а именно это та перспектива, которая заботит Кремль.

Идея «сырьевой сверхдержавы», овладевшая умами нашей элиты, означает признание провала попыток диверсифицировать российскую экономику. Но тут как нельзя кстати мир охватила истерия по поводу энергетической безопасности, которая дает нашей элите неожиданный повод считать свой провал преимуществом, по крайней мере временным. Отсюда превращение газа и нефти в решающие инструменты российской внешней и внутренней политики – по существу, в опору российской государственности. Если взглянуть на последние зарубежные поездки президента, то возникает впечатление, что он занимается исключительно «газовой дипломатией», воспринимая ее, как стержень российской стратегии. Кремль хотел бы превратить повестку будущего саммита «Восьмерки» в подтверждение энергетического супер-статуса России.

Газпрому уже недостаточно Европы и он готов к борьбе за мировые рынки. И вот уже Медведев, руководитель Газпромэкспорта, снисходительно предлагает ошарашенным американцам: «Мы готовы помочь вам решить проблему вашей энергетической безопасности». Причем, Газпром не хочет примитивно поставлять газ- он требует допуска в американскую экономику. Почему бы и нет?! Но прежде, чем покорять мир, Газпром лучше бы разобрался со своими проблемами. «Газпром»- очень темная империя»- предупреждает британский «Икономист», предлагая газпромовцам раскрыться и показать, как формируются их тарифы и дивиденты, сколько получают его посредники, сколько Газпром тратит, субсидируя режим Лукашенко, и зачем Газпром скупает непрофильные активы. И действительно: Газпром, идущий на покорение командных высот, имеет 25 млрд долларов долга и рост производства всего лишь 0,8%! Видно, производство российских фантомов поставлено на широкую ногу.

Конечно, не все «сырьевые» государства превращаются в Петростейты. Этого удалось избежать Америке, Канаде, Великобритании и Норвегии. Но испытание нефтью, газом и прочим сырьем выдерживали только те страны, которые имели развитое гражданское общество и ответственные элиты. Особенно показателен пример норвежцев, которые сделали ставку на сочетание нефтяных интересов и интересов других социальных групп( рыбная промышленность, высокие технологии, экологические группы), предпочитая диверсифицировать экономику. Более того, норвежцы пошли на неслыханный для шаг- ограничили и инвестиции в национальную нефтяную кампанию Statoil, и добычу нефти, чтобы избежать сырьевого крена.

Российская власть не менее осознанно сделала ставку на сырье, как фактор возрождения. Такую же иллюзию питали все нынешние Петростейты, начиная с Венесуэлы и Нигера и кончая Индонезией и Алжиром. И чем это закончилось? Коррупцией; появлением класса рантье, паразитирующим за счет нефтяных дивидентов; монополизацией экономики; зависимостью страны от западного капитала; смычкой власти и бизнеса. Все это родовые черты Петростейта. Их судьба незавидна - они обречены на загнивание, как Венесуэла, или обвал системы, как это случилось в Индонезии. Один из зарубежных экономистов сравнил «нефтяные деньги» с ураганом Катрина по тому эффекту, которые они имеют на общество.

Все «бензиновые государства» неизбежно попадают в зависимость от стран - потребителей. Поэтому говорить о суверенитете, имея экспортную экономику является следствием либо наивности, либо оправданием игнорирования российских национальных интересов. Обычно национальные элиты в таких государствах предпочитают свои деньги вывозить, а для инвестирования брать в долг у мировых банков. Российский правящий класс делает то же самое, да еще и огосударствляет собственность за счет зарубежных средств. Энергетическая сверхдержава в долг - это действительно звучит свежо!

То, что сырье не всегда благо, доказывает Япония, показавшая, как можно вырваться вперед именно по причине отсутствия ресурсов, которое заставляет нацию шевелить мозгами. Но в еще большую зависть должна вызывать удивительно бедная ресурсами Индия с ее 8% экономическим ростом, индийским Бангалором - районом новых технологий и неудержимой мировой экспансией (41% наемных работников в прогрессивных отраслях в США- индусы). Да и возвышение Китая происходит при очень скромных сырьевых возможностях.

Но еще важнее то, что Европа, предмет российской «газовой атаки», стремясь избежать российского диктата, энергично ищет альтернативные источники энергии, в частности, наращивая атомную энергетику. Вряд ли остальные регионы мира не размышляют о том, как не оказаться заложником одного экспортера. Еще недавно Россия имела наивность понадеяться сохранить контроль за сырьевыми потоками Каспия, и что из этого вышло? Трубопровод Баку-Джейхан разорвал зависимость Каспийского бассейна от российской трубы. А сегодня не только Азербайджан, но и Казахстан успешно конкурируют с Россией за роль поставщика энергии, как в Европу, так и в Азию, строя свои транзитные маршруты. Так, что есть немало конкурентов, которые могут ограничить нашу мечту поставить мир в зависимость от воли Газпрома.

Отечественным сторонникам «сырьевой сверхдержавы» могу лишь посоветовать пролистать книгу Пола Коллье «Сырьевое проклятие», который дает потрясающую картину деградации и разбитых надежд, которые приносит зацикленность на сырьевом факторе. Впрочем, трудно избавиться от ощущения, что российская элита понимает, о чем идет речь, и песня о «сырьевой сверхдержаве» призвана отвлечь внимания общества от потери страной ориентира. Как признался Юрий Трутнев, 75% всех известных месторождений нефти и газа в России уже в производстве, а наши нефтяные резервы иссякнут через 10 лет! И для полного отрезвления тех, кто попался на удочку «сырьевого» мифа: 89% нефтяного оборудования в России устарело, а половине трубопроводов уже более 25 лет. О каком возрождении « через сырье» идет речь?

Миссия: выжить любой ценой

Когда российская политическая тусовка не думает о газе, она гадает, что произойдет в 2008 г. Еще недавно в этой среде господствовала уверенность, что Путин останется на третий президентский срок. Все заявления президента о том, что нарушать конституцию он не собирается, трактовались, как словесное прикрытие по удержанию Кремля. Но ноябрьское десантирование в правительство сразу двух представителей путинского окружения Дмитрия Медведева и Сергея Иванова было воспринято, как начало реализации сценария передачи власти наследнику, который должен пройти обкатку в правительстве. Правда, многие как в России, так и на Западе, все еще оглядываются на президента, не веря до конца, что Кремль можно оставить добровольно. Тем более, что кремлевские чревовещатели во главе с неунывающим Павловским твердят, как мантру: «Путин никуда не уйдет!»
Сам тот факт, что вся страна, отложив свои проблемы, за несколько лет до выборов занялась отгадыванием шарады «2008», говорит о драме общества, которое решающим образом зависит от хозяина Кремля, способного перевернуть шахматную доску и сказать: «А теперь будем играть вот так….». Фактор единовластия и объясняет, почему страна и общество, не говоря уже о тех, кто входит в сферу власти, впадают в паралич и не могут нормально функционировать, пока не станет ясно, кто же теперь будет ее олицетворять.

В западных демократиях тоже возникает проблема передачи власти и там тоже задумываются над ее решением. Только что эту проблему решила Германия, сменив лидера и сформировав новый политический режим. К грядущей смене власти начали готовиться другие члены «Восьмерки». Но так как смена лидера на Западе не означает изменения принципов упорядочивания, эти события не нарушают ритма жизни. Причем, сами лидеры нередко используют свою роль «хромой утки», как возможность сделать прорыв. Приближение конца лидерства освобождает лидера от текучки и заставляет его думать о своем месте в истории. Так, японский премьер Коидзуми решился на реформу почты, которая должна изменить характер японского капитализма. О будущем, пусть и неудачно, задумался Буш, провозгласив стратегию «продвижения демократии». Шираку так и не удалось застолбить для себя место в анналах через одобрение новой Конституции ЕС- но он пытался.

Уходящий 2005 год был последней для Владимира Путина возможностью прервать затянувшуюся паузу и попытаться возобновить свой модернистский проект, о котором он, видимо, искренне размышлял в начале своего правления. Путин мог решиться пойти вабанк, не опасаясь падения рейтинга, недовольства политического класса и своего окружения. Ему не нужно было суетиться и заискивать, создавать впечатление. Он мог подняться над кремлевской мышиной возней и начать размышлять историческими категориями.

Президент же поплыл по течению, взяв курс на выживание режима, зацикленного на собственные интересы. Видимо, слишком велики опасения потревожить возникшее умиротворение. А тем временем, Россия уже начала платить цену за эти опасения и этой ценой является все более очевидная стагнация. В мировой практике был ряд лидеров, которые совершили прорыв, придав своим странам инновационный импульс, среди них Де Голль во Франции, Адольфо Суарес в Испании, Фердинанд Де Клерк в Южной Африке. Они имели кураж демонтировать системы, из которых они и вышли, и пойти вопреки интересам консервативной части правящего класса, рискнув нарушить его спокойствие. Но пока никто и никогда в мире не реформировал им же созданный политический режим, когда оказалось, что он блокирует развитие. Путин мог попробовать стать первым смельчаком, нарушившим аксиому, но он так и не решился. Возможно, столь рискованные мысли даже не приходят ему в голову. Хотя политик, который неоднократно говорил о коррупции и бюрократии, как системном препятствии, не может не осознавать пределы возможностей созданной им конструкции. Теперь делать повороты поздно, ибо они могут помешать единственной цели, которая осталась у лидера- удерживать спокойствие во время смены экипажа. Даже если смена окажется лишь переменой слагаемых.

Более того, в России феномен президента «хромой утки» означает угрозу стабильности и системы, и общества, ибо кроме этой «утки» нет механизмов, которые бы гарантировали равновесие на время смены вахты на капитанском мостике. И поэтому правящая команда пытается (и это правильно при такой логике) сыграть иллюзион, заставляя в нем участвовать и самого президента, и привлекая целый рой статистов. Все для того, чтобы избежать преждевременной драки вокруг трона. В рамках бюрократически- авторитарной системы существует лишь два способа удержать равновесие при завершении конституционного срока лидерства - продлить власть лидера либо гарантировать избрание его назначенца. Но пытаясь сохранить стабильность таким образом, власть ее же и подрывает, стремясь контролировать единственный источник легитимации – выборы, лишая их сущности, какой является борьба и неопределенность.

Уйти нельзя остаться: об искусстве поставить запятую

А пока Владимиру Путину придется играть в неопределенность, чтобы не дать начаться вакханалии вокруг трона. Каковы наиболее вероятные сценарии самовоспроизводства власти в России в 2008 г? Не только уровень стабильности в стране, состояние политического класса, но и возможности системы, а также поведение самого Путина- все эти разные обстоятельства говорят о том, что наиболее вероятным является воспроизводство власти через назначение наследника. Для нынешнего российского государства это был бы оптимальный вариант самосохранения. В контексте этого сценария для президента жизненно важно удержать контроль за вынашиванием преемника и довести до благополучного конца его «роды». Любое преждевременное появление наследника его убьет, политически, конечно. Мы имели возможность наблюдать, как кремлевские доброжелатели «убивали» Сергея Иванова в качестве претендента на престол руками военной прокуратуры.

Для самого Путина, и для страны преждевременные роды наследника тоже опасны. Как только политическая элита поверит в том, что Путин уходит, вокруг него немедленно образуется вакуум и кремлевские тараканы разбегутся искать новый центр притяжения. Более того, возникнет свалка между претендентами на эту роль. Раскол элиты для Кремля- кошмар, которого он пытается избежать всеми силами. Пока сохраняется недосказанность относительно будущего, президент сохраняет контроль за ситуацией.

Что же касается путинского преемника, то вряд ли стоит ограничивать наблюдение только за тремя за участниками последней перестановки - Медведевым-Ивановым-Собяниным. Путин предложил вызывающе простой тест на сообразительность, возможно, рассматривая его, как отвлекающий жест одновременно. Очевидно, что вышеупомянутыми кандидатами кремлевская скамейка запасных и очередь желающих на ней примоститься не исчерпывается.

Между тем, важнее не кто конкретно станет преемником Путина, а каков будет запрос на формулу лидерства. Путин был введен в Кремль, как Стабилизатор ельцинского хаоса. Сегодня в обществе стихийно формируется запрос на роль Чистильщика, что означает популистский крен. В случае, если этот запрос приобретет массовую поддержку, с таким трудом удерживаемая стабильность может дать трещину. Понятно, что власть пытается стимулировать новую потребность на закрепление стабильности через социальную переориентацию курса, таким образом перенося на российскую почву «новый курс» Рузвельта. Но станет ли этот курс для преемника Путина политическим кладбищем либо трамплином, пока неясно. Не исключено, что Путину придется менять кандидатов в наследники, как это делал Ельцин, для того, чтобы сохранить основного претендента, а основного все это время держать дублером. Окончательный выбор будет сделан только после того, как будет определен кандидат, который сможет для политического класса стать новым воплощением статус кво и одновременно докажет, что он не выпустит руль.

В любом случае, разные кремлевские кланы, видно, надеются, что им удастся посадить на трон своего человека и им управлять. Такую же иллюзию питали многие кукловоды, пытаясь вырастить послушных лидеров. В свое время чилийские олигархи пригласили генерала Пиночета на роль символического президента с надеждой держать его на привязи - и как же просчитались! Французский генералитет поддержал Де Голля, полагая, что он продолжит войну в Алжире и тоже ошибся. А как вляпался с Путиным Березовский – это уже хрестоматийный пример неправильной оценки диалектики власти! Власть имеет свою собственную канву, которая заставляет лидеров забывать о своих обязательствах.

Не менее важен и вопрос о будущей модели власти в России. Теоретически возможен набор вариантов между двумя крайностями - правлением сильной личности и правлением сильной бюрократии. Нынешний российский президент представляет умеренный режим, построенный на компромиссе между президентом и аппаратом. Сохранение консервативной стагнации создает условия для воссоздания бюрократически- авторитарного режима, в рамках которого лидер и аппарат будут друг друга сдерживать. Но кризис способен вынести наверх более жесткого лидера. Хотя «левый поворот» с приходом к власти российского Перона сомнителен. Российский правящий класс предпочтет оберегать свои позиции при помощи лидера с правым уклоном, который так, же как и нынешний президент должен быть гуттаперчевым. Можно не сомневаться в одном: какой бы сильный лидер не пришел к власти в России, он постепенно окажется в зависимости от аппарата. Если только он не рискнет обратиться к народу через голову политического класса. Это будет уже чистый безо всяких бюрократических примесей авторитаризм. И его содержание и судьба будут зависеть от того, с чем именно лидер обратиться к народу. Но пока среди преемников Путина не видно таких, кто мог бы рискнуть пойти на этот шаг.

А какова может быть судьба президента после того, как он покинет Кремль? Российская система устроена так, что не оставляет политических шлансов для оставивших единственный значимый пост в стране, по сравнению с которым все остальные должности в стране ничтожны. Путин - председатель доминирующей партии? Путин- глава правительства? Путин - глава Газпрома? Как все мелко. Зачем человеку, еще недавно бывшему демиургом, суетиться в роли подручного своего бывшего подручного. Если только правящая команда не решится под конец расчленить верховную власть и лишить президентство его всемогущества. Но любое механическое разделение полномочий наверху без создания независимых институтов грозит вернуть страну в 1993 г и возродить смертельную схватку нескольких кланов. Вряд ли осмотрительный Путин не понимает последствий неосторожных манипуляций с такой тонкой материей, как власть. Если по минимуму, то было бы хорошо, если бы его миссией стало закрепление процедуры мирного ухода из Кремля в нормальную жизнь, начатой Горбачевым и продолженной Ельциным, но все еще не ставшей в России традицией.

Я говорю о наиболее вероятном сценарии будущего при условии, если основные нынешние тенденции через два года сохранятся. А если нет? Поэтому нужно размышлять и о других вариантах, которые нельзя полностью исключать в силу того, что система воспроизводит неопределенность. Давайте перечислим их. Допустим, что Путин остается на третий срок. Значит, президент Путин садился в бомбардировщик ТУ-116 и гробил свое здоровье непривычными перегрузками для того, чтобы доказать, что он является своим собственным преемником. Тогда Кремлю нужно будет очень сосредоточиться и придумать обоснование для такого шага. Каким может быть это обоснование- - угроза терроризма; очередная локальная война; активизация красно-коричневых; угроза безопасности Москве и Питеру; распад России? Любая из этих угроз заставит любого здравомыслящего человека задуматься, а почему нынешний лидер, который пришел к власти под знаменем стабильности, не справился со своей задачей и опять претендует на власть? Если стабилизация не является беспроигрышным основанием для продления власти, тогда, может, попытаться сыграть на экономическом успехе? Но судя по тому, как снижается экономический рост, экономический фактор также не кажется столь уж бесспорным основанием для демонтажа Конституции. И во имя чего это делать - для того, чтобы в 2010 г столкнуться со всеми отложенными проблемами, которые вызовут отложенный кризис?

Уверена, что Владимир Путин не может не понимать, что такой шаг его поставит в полную зависимость от бюрократически-силового окружения и сделает очень трудным не только общение с западным миром, которое он ценит, но и его будущий уход из Кремля. Ведь чем дольше остаешься в кремлевских стенах, тем труднее их покинуть. Поэтому считаю, что предположить, что Путин остается, значило бы оскорбить его недооценкой его интеллектуальных возможностей. Но…логика воспроизводства неопределенности заставляет обсуждать даже нерациональные с точки зрения нормальной логики варианты.

Еще один сценарий: президент теряет контроль за политическим процессом и начинается борьба за престол, которая ведет к расколу политического класса и повторению ситуации 1999 г, когда ельцинской команде противостояла московская группировка Лужкова- Примакова. Причем, фрагментация политического класса в силу отсутствия очевидных общепризнанных лидеров может оказаться еще более сложной. Эта борьба может завершиться самым неожиданным способом, особенно если она расшевелит и общество.

И последний сценарий для размышлений: недовольное медлительностью и осторожностью Путина и его выбором преемника его окружение решается на самостоятельную игру и вытолкивает президента из Кремля. Глядя на окружение президента, вряд ли можно увидеть в этих людях потенциальных заговорщиков. Но учтем, что единовластие, вынужденное делегировать полномочия фаворитам, заставляет их защищать свою роль. Особенно, если им есть, что терять. Можно продолжить обсуждение иных вероятностей, в том числе и добровольный преждевременный уход Путина. Но это все технологии воспроизводства власти. А пока для нас важен общий политический фон, от которого зависит выбор технологии.

В любом случае президент должен продолжать свою игру в недосказанность до самого конца. Ему нужно создавать двойственное, тройственное впечатление, оставляя всех в недоумении: то ли он уходит, то ли он остается? Он должен еще год, а лучше полтора оставлять открытым вопрос о своем преемнике для того, чтобы его сохранить. Так, что нашим наблюдателям найдется, чем занять свое время. А стране придется остановиться и держать затянувшуюся паузу. Так устроена российская система. Ее парализует каждый раз в преддверии очередной смены власти.

А что может произойти с политикой за пределами 2008 г? В ситуации внешнего благополучия и уверенности в том, что оно сохранится на ближайшие несколько лет, система может себе позволить продолжать в том же духе. Население не будет требовать обновления, ибо от добра добра не ищут. Но если есть хоть какие-то сомнения в том, что Стабфонда не хватит для удержания спокойствия, что деловая активность не возродится, если есть признаки усталости населения от знакомых лиц, система потребует смены символов и кадровых перетрясок. Для того, чтоб сохранить власть, элите придется пойти по пути отрицания отрицани,. пожертвовав авангардом. Так, первый путинский режим консолидировался через отрицание ельцинского режима власти, но в такой форме, которая дала возможность ельцинской команде уйти в тень. А пост-путинский режим может оформиться по мере отрицания нынешней правящей команды.

Не исключено, что новый политический режим будет вынужден быть более жестким, чем режим Путина, в выталкивании собственных создателей. Уже сейчас иные представители путинской команды пытаются консолидировать политический класс через поиск врага. Но поиск врага вне пределов системы - на Западе, среди оппозиции - может принести лишь
временный эффект. Разогретая топка может потребовать новых дров и тогда начнется охота за внутрисистемными, а затем и за внутрирежимными врагами, т. е. людьми в своем собственном кругу. Чем больше появляется трудностей и чем больше проблем откладывается на будущее, тем глубже должна быть самокастрация власти, которая будет оформлять свое новое правление.

А может быть, мы напрасно нагнетаем страхи? Поживем- увидим: при отсутствии внутренних стимулов развития и при исчерпании, как доказал Гайдар, источников восстановительного роста, неумолимо начнется поиск виновных в стагнации, а затем и в кризисе. При отсутствии влиятельной оппозиции роль отвлекающей жертвы могут сыграть только сидящие у огня. Можно уже сейчас предположить, кто на очереди на роль кандидатов на вылет в случае, если общество начинает проявлять недовольство. В первую очередь публичные «лица» режима, те, кто больше всех засветился. Только они могут помочь новому правлению сбросить с себя ответственность за провалы и получить новую легитимацию.

Силовики - главный либо придаточный член предложения?

Возобладавшая в России консервативно-охранительная тенденция, конечно, связана с тем фактом, что ядро российской власти составляют силовики, кстати, впервые в российской истории. Но связана только отчасти. Глубинные процессы, которые происходят в России, порождены не силовиками. Скорее российские силовики, как явление, стали результатом эволюции российской власти.

В мировой истории представители силовых ведомств, приходя в политику, чаще всего играли отрицательную роль. Но бывали случаи, когда они приходили во власть для того, чтобы убрать прогнившие режимы (в Бразилии, Чили, Португалии, Греции), покончить с непопулярной войной (в Греции, Португалии). Бывало, что военные назначали своих комиссаров в государственные компании с тем, чтобы избавиться от коррупции, а затем уходили в бараки, отдавая власть новому режиму. До сих пор в ряде стран Латинской Америки (Чили и Бразилии) армия рассматривается, как гарант соблюдения конституции. А в некоторых странах (Гватемала и Эквадор) конституции дают армии право препятствовать президентам пытаться продлить свое правление за пределами конституционного срока. Что касается спецслужб, то, по крайней мере, военная разведка ДИНА в Чили, кроме мокрых дел, занималась и ограничением чрезмерного влияния армии.

В России нет опыта политической роли силовиков. Нынешнее участие в верховной власти представителей спецлужб является первым экспериментом. Учтем, что спецслужбы в советской системе, играя роль цепного пса власти, защищая ее в первую
очередь от внутренних врагов и служа орудием ее внутренних разборок, приобрели своеобразный менталитет и навыки деятельности. И в силу сохраняющейся инерции трудно предположить, что представители спецслужб легко и в одночасье избавятся от оборонного сознания и стремления «закрыть» систему, т. е. смогут добровольно перезагрузить свой внутренний компьютер, что мы имеем возможность наблюдать в нашей политике.

Еще более существенно и то, что приход силовиков во власть укладывается в логику персонифицированной власти. Пост-советский режим уже дважды подходил к черте, когда был вероятен приход к власти бюрократически-силового блока - в случае победы Руцкого и Хасбулатова в 1993 г и Коржакова-Сосковца в 1996 г. Ельцин дважды предотвращал прыжок наверх бюрократов-силовиков, сумев в своем правлении сохранить потенциал для двух векторов- охранительного и реформаторского. Но в итоге он же, стремясь гарантировать спокойную старость и безопасность своей семьи, своими руками отдал власть представителям той касты, которой никогда не верил и от прихода которой он эту власть защищал дважды. Путинская команда была призвана властью гарантировать ее завоевания и она выполнила задачу, при этом усилив ее консервативные рефлексы.

Все это говорит о том, что персонифицированная власть, даже начавшая, как реформаторская, в момент, когда она начинает думать о выживании, неизбежно обращается за помощью к тем, в чьи функции входит охрана власти, т. е. сама становится охранительной. Причем, можно увидеть функциональные различия между, скажем либералом Грефом и прагматиком Фрадковым, между силовиком Патрушевым и технократом Кудриным. Но системных различий между ними нет, коль скоро они работают на всевластие.

Признаю, что сам термин «силовики» условен и сами силовики - не монолит. Тот факт, что верхушка корпорации проявляет ненасытность, вряд ли может понравиться тем путинским силовикам, которые пытаются блюсти чистоту принципов. Манифест чекизма, выдвинутый одним из соратников Путина Виктором Черкесовым, следует воспринимать, как подтверждение того, что среди силовиков есть группы, которым не нравится бурная деятельность г-д Заостровцевых, крышевание силовиками бизнеса и прямое участие в нем.

Упомянем и об отставном полковнике Квачкове, обвиненном в покушении на Чубайса, который в своем разговоре с Прохановым открыто говорит о необходимости бороться с властью. Пока нет явных доказательств того, что в России формируется военная оппозиция власти (или я что-то упустила?). Вряд ли и чекистские Саванаролы поднимут бунт против чекистов - капиталистов. Но власть, ожидая поддержки от своих силовых структур, должна знать, что строя политику на имитации, она не может иметь гарантий, что эти структуры будут действовать в иной логике.

Корпорация-Спрут: готова ли она проглотить лидера?

Возникает вопрос: а не преувеличиваем ли мы влияние спецслужб на политические процессы в России? Так ли уж сильны Сечин, Виктор Иванов, Патрушев и их коллеги, как об этом говорит молва. Не будем гадать, что там за кадром, а посмотрим на то, что лежит на поверхности. Объективно для России было бы полезнее, сумей силовики сформировать изолированную от общества и соответствующих соблазнов касту. Это был бы чистый эксперимент, который бы развеял иллюзии россиян относительно управленческих способностей силовых ведомств.

Так, Россия уже поставила точку в эксперименте с генералами, результаты которого отбил у россиян желание видеть армию либо генералов во власти. Решающий удар по попыткам генералитета играть в политические игры нанес все же Ельцин, использовав, а затем и вытолкнув из высшей политики генерала Лебедя. А потом уже сами генералы, тот же Лебедь, а затем Шаманов, Трошев, Казанников, Пуликовский, Шпак закрыли вопрос о политической миссии армии.

Что же касается политической роли спецслужб в России, то нет признаков того, что российские силовики сумели создать спаянную команду преторианцев. Но нужно обратить внимание на другое - на формирование системы взаимозависимостей не всегда по инициативе самих силовиков. Их нередко инициировали гражданские сегменты политического класса, включая в свои ряды представителей спецслужб, стремясь получить у них защиту, либо просто из присущего российской элите чувства конформизма.

Инкорпорирование представителей спецслужб в региональные администрации, в руководящий состав бизнес-корпораций, телеканалов и печатных изданий- все это позволяет сделать вывод о формировании в России правящей корпорации, которая все больше усваивает силовой способ поведения для защиты своих интересов. На глазах возникает сетевая структура с невиданным бюрократическим, репрессивным и экономическим ресурсом, которая включает представителей разных социально-политических групп. Скажем, журналисты Пушков и Хинштейн гораздо активнее защищают интересы корпорации, чем иные силовики. Не силовик, а бывший диссидент Павловский, призывая к борьбе с «контрреволюцией», раздвинул рамки силового подхода к политике. В то же время некоторые высокопоставленные сотрудники спецслужб, такие, как бывший генерал ФСБ Кондауров, оказавшись по другую сторону баррикад, доказывает возможность эволюции силовиков в ином направлении. Впрочем, и деятельность самого Путина говорит о том, что возможен и лидер- силовик, который пытается удержаться на несиловой платформе.

Так, что зацикливаясь на Сечине и других кремлевских обитателях, мы забываем, что имеем дело с многослойностью правящего класса, включающего в себя разные группировки, в том числе и придворную интеллигенцию, которые объективно работают на сохранение системы. Занимательно наблюдать, как самые разные люди: Чубайс и Кудрин, Рагозин и Бабурин, Жириновский и Зюганов, Пугачева и Говорухин (этот список можно продолжить, понаблюдав, кто появляется на российских телеканалах) - все они трудятся во имя самосохранения системы.

Причем, корпорация сумела многое - ей удалось заставить работать на себя самые разные ведомства, включая Генеральную прокуратуру, налоговые органы и, главное, судебную систему. Ей удалось то, что не смог сделать Ельцин - приручить Конституционный суд, что подтвердило, что противостоять лидеру в момент революционных судорог легче, чем противопоставить себя бюрократическому спруту.

Обратим внимание и на то, что в рамках бюрократически-авторитарного режима отношения между лидером и бюрократией всегда противоречивы. Между ними идет постоянное перетягивание каната. Справедливости ради признаем, что Путин с самого начала не проявлял чрезмерных авторитарных замашек. Нужно взглянуть на Лукашенко, Каримова и Саакашвили, чтобы понять, что такое действительно авторитарные амбиции. Путин же больше воспринимается, как Уполномоченный правящего класса.

Сама правящая команда не заинтересована в сильном и полноценном лидере. Дела не меняет тот факт, что формально ординарцы выполняют указания президента. Но в их руках оказались необъятные административные рычаги управления лидером, в частности, через составление президентского графика деятельности и встреч, через ограниченность его кадрового пула, используя его недоверие к несистемным людям. Сталин в свое время был диктатором, но он зависел от убогого Поскребышева в своем контакте с внешним миром.

В ситуации, когда корпорация вытеснила остальные политические силы, президент перестает играть роль арбитра, так необходимую для его независимости. Даже при сохранении формального контроля лидера за государственными функциями он все больше приватизируется своей командой, потеряв источники альтернативной информации о ситуации в стране. Спасение лидера - конфликты отдельных кланов, которые создают запрос на модератора. Но мы знаем случаи, когда кланы объединялись для того, чтобы убрать лидера, который перестал их устраивать. Конечно, лидер может прорвать удушающую блокаду вокруг себя, включая в свой круг новые лица. Но Путин этого делать не хочет - или не может. А что касается включения в ближайший круг Собянина, то этот шаг пока не выглядит, как изменение баланса сил в путинском окружении.

Есть и иные причины зависимости лидера от корпорации. Оформив свою опору, он не может теперь выбить ее из-под себя без угрозы собственного падения, коль скоро у власти отсутствуют другие опоры. Лидер связан со своим окружением не только своим прошлым, но самое главное- общими ошибками и ответственностью и именно эта связка делает его уязвимым, зависимым от его команды. Тем временем, используя лидера как символ и прикрытие, правящий класс действует от его имени, как самостоятельная сила, который дискредитирует лидера, расшатывая его позиции.

Причем, логика выживания все больше толкает правящий класс к прессингу. Его инициаторами нередко являются отнюдь не те, кто обладает реальной властью, а чаще всего прихлебатели и приживалки у власти - перебежчики из других «политических семей», бывшие либералы и западники. Последние наиболее энергичны в доказательстве своей новой лояльности и им приходится брать на себя черную работу власти. Пример политолога Маркова, бывшего сотрудника фонда Карнеги, и депутата Думы Макарова, бывшего сотрудника фонда Сороса свидетельствует, как тяжело приходится вертеться, чтобы власть забыла о твоем ненадежном прошлом. Пример депутата Макарова особенно примечателен тем, что ему, бедному, пришлось стать одним из соавтором поправок к закону о некоммерческих организациях и доказывать необходимость ограничения деятельности западных филантропических организаций, которые он еще недавно так успешно представлял.

Разрозненные факты свидетельствуют о формировании «синдрома устрашения», т. е. осознанной агрессивности отдельных властных групп в целях воспитания у народа чувства страха либо просто для того, чтобы скрыть свою неуверенность. Я напомню о репрессиях в Благовещенске, о чрезмерном наказании молодых лимоновцев, об удивительно слаженных избиениях поляков этим летом. Если подобные факты станут массовыми, мы сможем констатировать перерождение бюрократически-авторитарного режима в корпоративно- силовой режим. Этого, однако, пока не произошло. Но вот, что показательно: тяготение правящей касты, но в первую очередь обслуживающего ее персонала, к силе и одновременно страх перед ее применением. Власть хотела бы ограничиться возможностью применить силу по отношению к обществу. Но она понимает, что бумеранг силы имеет тенденцию менять направленность.

Есть, впрочем, ощущение, что российский правящий класс вряд ли готов к массовому насилию. Да, и нет серьезных сил, которые бы угрожали его позициям. Но усиление силовой составляющей режима запрограммировано и составом российской правящей элиты, и ее фобиями и страхами, и ее неспособностью к компромиссам. Правда, сам президент, видно, не хочет усиления силового рефлекса власти. Возможно, Чечня показала ему пределы возможностей силы и ее оборотную сторону. Но ведь если наметился вектор, он может затянуть и колеблющегося президента.

Мощь и обреченность в одном пакете.

Формально Горбачев и Ельцин могут Путину только позавидовать: нынешний президент не только контролирует все властные ресурсы, опирается на общественную поддержку, но ему еще повезло с нефтяными ценами. Он не вынужден, как его предшественники, постоянно доказывать свое право на власть, оберегать ее от соперников, идти на унизительные сделки с бюрократией, военными либо олигархами.

И тем не менее, второе путинское правление слишком уж слишком напоминает второе ельцинское президентство – и по отсутствию стратегии, и по своим шараханьям, и усилению роли фаворитов. И как когда-то Ельцин в Свердловске каждый раз красил забор перед приездом начальства, за что и был прозван «Волшебник изумрудного города», так и Путин ограничился малярными работами. Его основной задачей стало- не раскачать ситуацию. И он с этой задачей пока справляется.

Казалось бы, власть и лидер сегодня могут ни о чем не беспокоиться. Все схвачено и все под контролем. Но ведь не нужно читать Макиавелли для того, чтобы знать, что потенциальные враги в своем лагере всегда гораздо опаснее открытых противников и от них не знаешь, что ожидать. И чем больше «своих» лидер соберет вокруг себя, чем больше минных полей он заложит вокруг Кремля, тем в большей опасности он окажется, ибо закрытый режим всегда провоцирует ожесточение борьбы за власть. А вчерашние «свои» ведут себя беспощаднее по отношению к своим благодетелям, особенно если чувствуют, что пора перескакивать в другую лодку. «Бойся своих» - это предупреждение Нерона своим преемникам сохраняет свою актуальность для всех лидеров, которые полагаются на верноподданичество.

Есть еще одно следствие опоры лидера на лоялизм - неадекватные решения и откровенные провалы команды. Впрочем, это проблема любой власти. Так Никсон остался в памяти, как президент, который привел с собой массу невежественных, но лояльных людей, не имевших никакого управленческого опыта. Причем, Никсон постоянно разрывался между стремлением уволить и оставить верного человека. Но в Америке отлаженная система институтов спасает от критических ошибок аппарата и лидера.

В России такой подстраховки нет. Создается впечатление, что после каждого провала президентские подчиненные наглеют на глазах от безнаказанности. Зурабов с его реформой, которая стоила 15 млрд, это уже хрестоматийный пример. Почему Путин их терпит? Видимо, в силу разных причин: не любит перетряхивания кадров, не доверяет новым людям, не любит делать лишние усилия. А может быть, он понимает системность провалов - когда ошибки определяются не только качеством тех, кто принимает решения, но прежде всего правилами игры. И действительно: поставь, скажем, на место коррумпированного чиновника кристально чистого человека, где гарантия, что он сможет преодолеть механизмы, которые провоцируют круговую поруку, главное, возможность для использования своего поста в личных целях? Для этого нужно подавить в себе все человеческое. А таких буддистов в российской политике не видно.

Так, что причины политического вегетаринства Путина могут быть разные, но результат говорит о том, что президент президент предпочитает прощать провалы, что превращает лоялизм в безответственность, а президент ее воспроизводит в ущерб собственному лидерству. Яковлев, Наздратенко, Дарькин, Бородин, Аяцков - и сколько других одиозных личностей остаются в кадровой обойме, подтверждая силу аппарата и слабость президента. Впору собирать музей восковых фигур под вывеской « Политический Отстой». Все эти люди продолжают оставаться в правящей элите, символизируя закон персонифицированной власти: «Соратник, который допустил промах, ценнее вдвойне, ибо он уязвимее, а потому зависимее». Но при этом лидеры, выучив этот закон, забывают другой: «Не верь своей тени».

Что остановило либеральную волну

Россия вошла в вираж, когда возможности для либерального сценария на ближайшие годы оказались минимальны в силу как внешних, так и внутренних обстоятельств. Западный мир, доказавший превосходство своей цивилизации, входя в 21 век, в растерянности замешкался, не зная, как отвечать на новые вызовы. Европа переживает кризис, не сумев справиться с расширением своего интеграционного проекта. США с трудом выносит бремя роли единственной сверхдержавы. Еще более важно то, что идеология либерализма переживает кризис, который заключается в неудаче найти новое соотношение между свободой, равенством и справедливостью. Чрезмерный упор на свободу и в первую очередь свободу рынка, надежда на ее регулирующую роль дискредитировали либеральную демократию и ее носителей не только в арабском мире, но и в переходных обществах, вырвавшихся из авторитаризма и неожиданно потерявших компас, не умея справиться с социальными разрывами.

Свой вклад в «упрощение» либеральной демократии внесли пост-советские страны, разделившие выборы и конституционный либерализм, (т. е. верховенство закона и гарантии прав личности), и таким образом использовавшие демократию для построения не демократических режимов. Выдергивание отдельных принципов в целях обслуживания интересов власти в пост-советских государствах стало самым тяжелым ударом по либеральной демократии.

Наконец, есть еще два внешних фактора, которые затрудняют новую волну демократизации. Первый- это международный терроризм, который заставляет общества размышлять в первую очередь о безопасности, и это испытание даже для государств с прочными демократическими институтами, включая США и Европу. Для переходных обществ, к которым относится и Россия, эта дилемма еще более мучительна и здесь больше оснований для ее решения за счет возврата к силовому порядку. Кроме того, необходимость поддержания мировой антитеррористической коалиции заставляет либеральные демократии сотрудничать с тоталитарными режимами, как это делают США, сотрудничая с Пакистаном и Саудовской Аравией.

Второй фактор - это проблема энергоносителей, которая заставляет страны - потребители относиться снисходительно к странам – поставщикам, среди которых преобладают отнюдь не демократические режимы.

Таков международный фон, который едва ли облегчает либерально-демократический ренессанс в России. Есть и внутренние обстоятельства, которые этому не способствуют. Во-первых, это использование либеральной риторики нелиберальной властью и наличие внутри власти людей, которые идентифицируют себя с либеральной демократией. Во-вторых, неспособность либералов- демократов ельцинского поколения консолидироваться в качестве единой оппозиции власти. В-третьих, игнорирование российскими либералами проблемы равенства и справедливости (за исключением Яблока). В- четвертых, объективная сложность сочетания свободы, равенства и справедливости в обществе, в котором не завершены либеральные реформы и сильны традиции патернализма.

В - пятых, отметим отсутствие в российском обществе национализма, который бы себя идентифицировал через движение общества к Западу, как это происходило в Украине, Прибалтике, Молдове и сейчас ощущается в Беларуси. В России национализм и державничество проявляют себя, напротив, через отторжение от Запада и его идеологии. В- шестых, учтем фактор огромной территории, который делает невозможным ее включение этой территории в орбиту Европы. А именно интеграция в европейское сообщество является важнейшей гарантией успеха либерально-демократической трансформации. В-седьмых, Россия пока не справилась со своим советским наследием. Европейская история знает несколько случаев, когда поражение в колониальной войне стало поводом для формирования более дееспособного режима (Португалия и Франция). Для России, напротив, Чечня является тем фактором, который может не только усилить российский откат, но и привести к потере Россией Северного Кавказа. В-восьмых, отметим сохранение атрибутов сверхдержавы и прежде всего ядерного фактора, которые оказывают блокирующее влияние на российскую модернизацию. Они создавают иллюзию мощи, которой нет; позволяя России бездействовать, цепляясь за эфемерный статус, который лишь усиливает отставание России от тех государств, которые пытаются повысить свой статус за счет более современных критериев могущества.

А теперь о технократах.

Ответ на вопрос: почему все не так с либерализмом в России, был бы неполным, если бы мы не подняли вопрос об одной социально- политической группе, которая подходит под определение «технократы» и которая монополизировала либерализм в России почти 15 лет. Такие группы присутствуют во многих странах - от Саудовской Аравии до Китая и от Сингапура до Аргентины - и в большинстве случаев они функциональны, препятствуя экспансии бюрократии и популизма одновременно. Без технократов рыночная трансформация в переходных обществах невозможна. Но они могут играть конструктивную роль только при условии, если есть политические силы с развитым либлерально-демократическим чутьем, которые смягчают социальную нечувствительность и чрезмерный менеджерский пыл технократов. Последние могут стать как силой прорыва, так и разрушительной силой. Успех реформ Бальцеровича в Польше и Клауса в Чехии был гарантирован тем, что тамошние технократы действовали при наличии влиятельных демократических движений. Технократы без демократического прикрытия, могут играть на стороне как авторитаризма, так и олигархии. В Чили, став инструментом олигархии, «Чикагские мальчики» - сыграли решающую роль в перевороте, приведшем к власти Пиночета, и затем они стали успешно работать под его командой уже против олигархии.

Противоречивые качества технократов в полной мере были продемонстрированы российской практикой. В пост-советской России технократы в условиях слабости демократического движения стали политиками и не только создали рынок, но и поспособствовали, как правильно подметил Явлинский, формированию олигархического капитализма. Фактически российские технократы остановились на разгосударствлении собственности и этим их либерализм был исчерпан. Правда, в 1996-1997 технократы под лидерством Чубайса, который в тот период де-факто стал неформальным правителем России, могли попытаться изменить свою историческую роль. Тем более, что на политической сцене появился Борис Немцов, который с его рейтингом популярности в 1997 г под 40% мог облегчить превращение технократов в либерально-демократическую силу. Однако, они так и не смогли - не захотели - переформатировать ни режим, ни самих себя.

Какова роль технократов сегодня? Речь идет о двух группах, впрочем, связанных друг с другом: технократах в правительстве (связка Греф-Кудрин) и технократах, объединенных под шапкой СПС. В ситуации, когда власть взяла курс на выживание, правительственные технократы превратились в дымовую завесу, которая используется силовой бюрократией в своих интересах. Это о них Евгений Гонтмахер сказал, что они «государственники в худшем смысле этого слова».

Что же касается технократов под крышей СПС, то они являются рудиментом, оставшемся от ельцинской эпохи, когда технократы все еще имели модернизационный заряд. Сегодня партийные технократы, возможно, вопреки воле части из них, превратились в подразделение «партии власти», риторически заполняя либеральную нишу. Наличие в России правительственных и околоправительственных технократов, использующих либеральную фразеологию, является одной из причин, которая объясняет, почему в России нет реального либерального движения и почему так мучительно соединение либерализма и демократии.

Возрождение либерализма, как идеологии, и либеральной демократии, как политического движения, невозможно без обсуждения ущербности «либерализма» технократов и вытеснения их из либеральной ниши. При этом, возможно, что часть из них сможет включиться в новое общедемократическое движение. Сотрудничество оппозиционно настроенных технократов из СПС (феномен нового лидера СПС Никиты Белых в этой связи внушает оптимизм) и Яблока на выборах в Московскую Думу говорит о возможности такого сценария. Но шансы формирования в России полноценного конституционно-правового либерализма будут обречены, если этот процесс опять возглавят «системные» силы, будь то технократы или прагматики.

Выплывет ли Россия в одиночку?

Уходящий год обозначил не только вектор в международном самоопределении России, но и принципиальные проблемы с ним связанные. Ни Россия, ни Запад уже не рассуждают о том, какова будет степень интегрирования России в западное сообщество. Хотя при Ельцине и раннем Путине обе стороны не исключали частичное включение Россию в структуры западного сообщества либо закрепление России в роли «ассоциированного» партнера Запада. Сегодня Россия пытается перенести свою гибридность во внешнюю политику, т. е. стремится совместить партнерство с западным сообществом с укреплением державного статуса, который предполагает ее самодостаточность. Запад принял эту самоидентификацию России, рассматривая ее, как партнера и соперника одновременно, даже подыгрывая России в признании ее амбиций в обмен на сотрудничество в сфере безопасности и энергетики. Результатом этой сделки « символизм в обмен на компромиссы» является участие России в «Восьмерке» и ее грядущее председательство в ней, совместные «пространства» сотрудничества России и ЕС.

Однако практически осуществлять модель «партнерства-соперничества» оказалось исключительно трудно. События на Украине стали первым открытым конфликтом России и Запада на пост-советском пространстве, который продемонстрировал, насколько Россия и Запад несовместимы по своему способу упорядочивания. Подчеркну, в период «оранжевой революции» Россия столкнулась с Западом не столько из-за геополитики, сколько в силу своих цивилизационных и системных различий, т. е. различного взгляда не столько на Украину, сколько на мир. Правда, эти же события подтвердили и то, что Россия не готова к прямой конфронтации с Западом.

Модель «партнер-соперник» начала подвергаться испытаниям не только на пост-советском пространстве, но и за его пределами. Попытки Москвы стать защитником Ирана, Сирии и Узбекистана от давления Запада подтвердили растущую самоуверенность России во внешней политике. Но эти попытки показали и нечто более серьезное - различия между Россией и Западом в восприятии не только демократии, но и путей обеспечения стабильности и безопасности в мировом измерении.

Запад, утомленный российскими поворотами, равнодушно взирает на самовыталкивание России за пределы орбиты западного сообщества, очевидно, понимая пределы своих возможностей удержать ее. К настоящему моменту обеим сторонам стало очевидно, что есть как минимум четыре причины, которые делают невозможным закрепление России в качестве последовательного партнера Запада. Во-первых, российский политический класс не готов принять гегемонизм США, как это сделали, пусть и со скрежетом, атлантические союзники, что означало бы отказ от державничества, как средства консолидации российской элиты. Во-вторых, Россия стремится доминировать на пост-советской территории и это естественно, учитывая, что это влияние является частью ее самоидентификации. В- третьих, Россия и Запад не только сохраняют различные ценностные системы, но Москва все активнее использует традиционализм в целях укрепления политического режима. В-четвертых, западное сообщество поглощено разрешением собственных проблем и не рассматривает Россию, как мировой вызов. Отсутствует единая стратегия Запада в отношении России, которая бы облегчала вовлечение России в западное пространство.

Сергей Караганов так определил внешнеполитический гибрид, который взяла на вооружение Москва: «Вместе с Западом, но своим путем». Это определение передает смысл российских усилий перенести свойственную России несовместимость принципов во внутренней политике в сферу внешней политики. Выборы и единовластие так же сочетаются друг с другом, как идти с Западом, но другим путем!

Ни российский президент, ни значительная часть политического класса, однако, не желают чрезмерного дистанцирования от Запада, а тем более напряженности в отношениях с ним. Но все труднее не замечать различие траекторий России и Запада в мировой политике. Здесь Россия преследует статус кво, т. е. ту же цель, что внутри страны, пытаясь сохранить как можно дольше остатки прежней международной системы.

Напротив, США и ЕС стремятся к новому мировому порядку, хотя у них и нет пока единства взглядов на то, каким он должен быть. США является основным возмутителем спокойствия в мире. Как говорит проницательный американский наблюдатель Стивен Сестанович, Америка является максималистом и благодаря своему максимализму добивается оптимальных для себя условий, стараясь избегать компромиссов. Правда, сегодня тот случай, когда Америка приблизилась к порогу своих возможностей, о чем говорит иракский тупик. Европа также стремится к новой модели и общества, и мирового устройства. Причем, европейская «плоская» модель международных отношений, ориентированная на согласование интересов, отличается от американской мировой «вертикали». Но в силу общности принципов построения западных обществ эти несовпадения в подходе к мировому порядку не выходят за пределы взаимного раздражения.

Россия же оказывается страной, которая стремится законсервировать нынешнюю ситуацию до тех пор, пока она не ощутит себя достаточно сильной для того, чтобы активно участвовать в создании новой системы. Пока старый порядок позволяет России сохранять в мире влияние, не соответствующее возможностям страны. И поэтому Россия, как и в 19 и 20 века, обращается к консервативно- охранительной функции. Но на этот раз Россия пытается отстаивать мнимую альтернативу, не только не обладая ресурсами для ее осуществления, но даже не конкретизировав для себя эту альтернативу.

Есть еще одна страна, которая заинтересована в статус кво Китай, который также готов к консервации ситуации, пока не накопит достаточно сил для своего прорыва. И здесь интересы России и Китая временно совпадают. Но в дальнейшем возвышение Китая неминуемо изменит мировой баланс сил, что затронет и Россию и, не исключено, самым неблагоприятным для нее способом

Россия определяет свой внешнеполитический гибрид, как «многовекторность» и она расшифровывается просто: «С кем хочу, с тем и дружу!» В сравнении с примаковской «многополярностью», которая замахивалась на превращение России в центр новой мировой коалиции, альтернативной Западу, новый курс куда более реалистичен. Но и «многовекторность» грешит все тем же: отсутствием видения перспективы и четких принципов. Пока у России есть потенциал для самостоятельной роли. Но этого потенциала недостаточно для того, чтобы самостоятельно справиться с глобальными и внутренними вызовами. Тем более, что в условиях цивилизационного разрыва между западным сообществом и исламским миром пытаться быть кошкой, «гуляющей сама по себе», долго не получится и придется выбирать.

А пока, российский политический класс не задумывается, сколь абсурдными выглядят его действия. Так, если Москва разрабатывает «дорожные карты» по сближению с Европой, то почему рассматривать движение Украины в Европу, как враждебное? Если Россия готовится стать председателем «восьмерки», то с какой стати обвинять Запад в подрыве целостности России? Если США являются партнером России по антитеррористической коалиции, то зачем требовать, чтобы американцы убрались из взрывоопасной Средней Азии? Если Путин встречается с гигантами западного бизнеса, пытаясь привлечь в Россию инвестиции, то почему это происходит под аккомпанемент антизападной пропаганды официальных телеканалов?

Список этих противоречий можно продолжить. Они результат тактики «двух уровней», которую Россия осуществляет в отношении Запада: мы сотрудничаем с вами в решении международных проблем, но боремся с вашим влиянием внутри страны. Последним примером этой тактики стало обсуждение в Думе поправок в закон о некоммерческих организациях, который, в частности, имеет целью вытеснение западных неправительственных организаций из России. И самое пикантное - принятие этого закона готовится перед саммитом «Восьмерки».

Между тем, выходя из сферы западного притяжения Россия вовсе не укрепляет свой суверенитет, а попадает в сферу притяжения других мировых субъектов. Уже сейчас Москва весьма активно участвует в осуществлении китайских интересов, укрепления ШОС (Шанхайская организация сотрудничества), которую китайцы используют для своей экспансии в Центральной Азии и противоборства с США. В свою очередь лидеры среднеазиатских режимов, видимо, ощущают, кто у них вскоре станет новым «Старшим братом». Именно поэтому Каримов после событий в Андижане полетел в Пекин, а уже потом начал говорить с Москвой. Более незаметно разворачивается в сторону Китая Назарбаев, выстраивающий в направлении китайской границы свои трубопроводы.

Летние беспрецедентные маневры Китая и России являются примером того, насколько высок класс китайской дипломатии. Генерал Балуевский, которого трудно обвинить в скоропалительных заявлениях, провозгласил: «Развитие отношений с Китаем является ключевым во внешней политике государства». Именно такие заявления и были нужны Пекину, который заставил Кремль таскать для него каштаны из огня. Ведь Россию уговорили «маневрировать» в ситуации ухудшения китайских отношений сразу с Японией, Южной Кореей и США; в момент, когда Америка даже сняла эмбарго на поставки ядерных технологий Индии, привлекая ее к сдерживанию Китая. Летом Доналд Рамсфельд открыто заявил, что Пентагон считает Китай потенциальной угрозой и начал давить на все страны, требуя прекратить военные поставки в Китай. И вот в этот момент Россия протягивает Пекину руку и дает китайцам возможность использовать себя для шантажа Вашингтона и своих соседей – какое благородство! В конечном итоге Китаю удалось повысить свои ставки в диалоге с Америкой, которая озабочена и сдерживанием Китая, и сотрудничеством с ним. А вот что досталось Россия кроме усиления подозрительности Белого Дома, непонятно. Стать тигром, восседающим на скале и наблюдающим за возней обезьян - мечта любой дипломатии. Но, увы, в данной ситуации роль тигра России не досталась.

Россия, наконец, все активнее начинает использовать свою внешнюю политику, как инструмент укрепления политического режима. Организация пышных международных «саммитов», активизация роли России в СНГ, восстановление пропаганды за рубеж, даже помощь в развитии демократии в других странах - все это элементы имитационной политики, на сей раз направленной вовне. Использование внешней политики для укрепления власти - широко используемый в мире прием. Важно, однако, в каких целях задействуется внешнеполитический ресурс - во имя модернизации страны либо оправдания реставрационных тенденций. В условиях, когда Россию несет в традиционализм, ее внешняя политика не может двигаться в противоположную сторону.

Как Россия остается жить в СССР

Российская реакция на ее « ближайшее зарубежье» показывает, что оно остается для России сферой ее внутренней политики. Российский политический класс продолжает рассматривать новые независимые государства (возможно, за исключением Прибалтики), как сферу своего влияния, как территории с ограниченным суверенитетом. Влияние на «ближайшее зарубежье» остается инструментом консолидации политической элиты и фактором укрепления российского государства. И даже либералы не могут вырваться из этой западни - отсюда и «либеральная империя» империя Чубайса, и ревность в отношении Грузии, и смешанные чувства по поводу Украины. И в этом мы видим, как трудно преодолеть инерцию политической памяти и примириться с собой в усеченном виде. Можно, конечно, искать самоуспокоение в том, что все империи расставались со своими территориями мучительно и у британского премьера Блера даже сегодня проскальзывают ностальгические нотки по утерянной роли Великобритании. Но в нашем случае имперско- державная память может подтолкнуть Россию к действиям, которые в очередной раз закончатся очередным ее унижением. Так, жестко прессингуя сейчас Молдову (даже отключая молдаванам энергию) с целью заставить ее остаться в российской сфере влияния, Москва может добиться только одного - толкнуть эту страну в объятия НАТО, к чему Кишинев до недавнего времени был совершенно не готов.

Сам Путин в 2004 г заявил, что России нужно избавиться от стремления к монополии внутри пост-советского пространства. Но осуществить это пожелание на практике оказалось нелегко. Реакция Москвы на Грузию, Украину, Молдову продемонстрировала, что самостоятельное движение любого пост-советского государства на Запад расценивается Москвой, как проявление антироссийской позиции. Внешний прагматизм Кремля, который Путин так долго создавал, разбился вдребезги, не сумев пережить испытания «цветными революциями». Имперско-державный синдром российского элиты проявляется не только в приоритете территории и силы в ее политическом мышлении, но и в интуитивном восприятии ею пост-советского пространства, как новой формы существования России. Конечно, было бы упрощением считать эти фантомные боли, как единственную линию в российской внешней и внутренней политике. Есть и другие - более здравые, есть и понимание необходимости выпрыгнуть из исторической ловушки. Но это понимание не перевешивает доминирующую тенденцию.

При таком подходе, конечно, реальное партнерство России с Западом невозможно, особенно если Запад будет считать, что он имеет право иметь отношения с новыми независимыми государствами в обход России. Невозможна демократизация России при сохранении собственнического взгляда на пост-советское пространство, которое оказывается препятствием для трансформации России. Существование СНГ будет отчуждать Россию от Европы до тех пор, пока в России не возобладает идея о том, что движение бывшего СССР к Западу выгодно самой России. А пока этого не произошло, экспансия Запада на пост-советском пространстве: американские базы, западные инвестиции, строительство нефтяных трубопроводов в обход России, попытка принять участие в разрешении «замороженных конфликтов» - все это будет вызывать у российского политического класса ощущение «осажденной крепости».

Сергей Лавров в Казани провозгласил новый поворот в российской политике по отношению к СНГ, который должен усилить влияние России на новые независимые государства. Однако последние перипетии с переговорами по газовым тарифам между Москвой и Украиной показали, что речь идет все о том же: использовать энергию в качестве средства давления на соседей. Хотя пример той же Украины должен нам напомнить, что сырьевые поставки по дисконту лояльности не гарантирует.

Понятно, что переход на мировые тарифы в отношениях с Россией поставит ее соседей в исключительно сложное положение. Но чем быстрее это произойдет, тем скорее Россия и новые независимые государства начнут относиться друг к другу, как к суверенным государствам, а следовательно, начнут преодолевать комплексы по отношению друг к другу. Пытаться же действовать сейчас, как Киев, который требует рыночный тариф за транзит российского газа по своей территории и «мягкую» цену за отбор газа, создает двусмысленную ситуацию, искушая Москву возвращаться к традиционным средствам «кнута и пряника». Правда, та газовая война, которая была развязана Москвой в декабре 2005 г против Украины с требованием рыночной оплаты газа по цене 230 долларов за тысячу ком. Метров газа, выглядит как откровенная попытка свалить режим Ющенко либо по крайней мере заставить его сдаться на милость Москвы и принять российские политические условия. Между тем, вспомним «Закон Черномырдина» - «Хотели, как лучше….». И в этот раз, как и в конце 2004 г, может оказаться, что своим поведением Москва лишь усилит в Украине антироссийские настроения и даже поможет Ющенко. Но даже если вдруг к власти в Киеве придет Янукович, то он может повторить маневр Кучмы, пришедшего на волне дружбы с Россией. А затем попросившегося в НАТО,

А пока даже страны, декларирующие лояльность Москве, пытаются найти противовес российскому влиянию: Азербайджан ведет переговоры об американском участии в обеспечении безопасности Каспия. Казахстан, раздраженный монополией Газпрома, ищет пути экспорта своего сырья в Китай либо в Турцию. Астана и Бишкек получают вооружение от Китая, приглашая и другие державы бороться за честь посодействовать им.

Но еще больше Россию должны беспокоить те партнеры по СНГ, которые смотрят на Россию, как своего рода «крышу». Пример узбекского лидера Каримова, неожиданно воспылавшего любовью к Москве, которую он долго игнорировал, показателен. К России возвращаются те режимы, которые боятся потерять власть. Россия перестала играть роль мирового жандарма с приходом Горбачева и сегодня впервые возникают импульсы - как внутри, так и вне России, которые толкают ее к возвращению к этой роли, пусть и в масштабе бывшего СССР. По крайней уже есть два лидера, нуждающиеся в защите Москвы - Лукашенко и Каримов. Москва начала примеривать на себя роль защитника режимов- изгоев, и это может иметь катастрофические последствия и для ее международной роли, и внутренней динамики. Причем, ирония в том, что чем больше Россия поддерживает начавшиеся шататься либо коррумпированные и непопулярные режимы, тем активнее она формирует антироссийские настроения в странах, которые она таким образом хочет удержать в своих объятиях. Даже умеренные прагматики считают такую политику деструктивной. «В большинстве стран СНГ грядет неизбежная смена элит…, -пишет Караганов.- В этой ситуации консервативно-охранительная тенденция российской политики себя не оправдывает».

Внешнеполитический курс новых независимых государств, выбравших западный вектор, вполне ожидаем: они постараются в той или иной форме интегрироваться в европейские структуры. Нынешний кризис ЕС замедлил европейскую интеграцию. Но в том, что в структуры Европы будут втянуты Украина, Молдова, а затем и Беларусь, сомнений нет. Даже лояльные России армяне согласно опросам 2004 г в своем большинстве заявили, что вступление в ЕС предпочтительнее членству в СНГ и высказались за формирование более тесных отношений Армении с НАТО. Вопрос лишь времени, очередности и формы вовлечения новых независимых государств в сферу влияния Европы и Запада. Разумеется, для России важно, произойдет ли это через структуры НАТО (что было бы действительно нежелательно) либо ЕС. И сам этот процесс станет новым испытанием для российско-европейского диалога, равно, как и для эволюции российской власти

А пока бывшие советские браться - Прибалтика, Украина, Грузия и Молдова, выбравшие Европу в качестве центра притяжения, будут все больше отталкиваться от России, порой, как это делает Тбилиси, рассматривая антироссийскую карту, как пропуск в европейский клуб. Хотя, впрочем, Москва с ее медвежьими ухватками предоставляет для новых независимых государств достаточно поводов для того, чтобы искать защиты под крылом западных демократий.

А тем временем, России придется по-новому взглянуть и на свои интеграционные планы внутри пост-СССР. Так, если России вступит в ВТО, к чему она энергично стремится, ей придется отложить свои интеграционные проекты с Беларусью, Казахстаном и Украиной.

Последняя инициатива с созданием в Киеве Сообщества демократического выбора, в который вошел целый ряд новых независимых государств, как бы по этому поводу не издевались московские пропагандисты, очередное предупреждение Москве о том, что нужно искать иные формы влияния на окружающее пространство. Чем сильнее Кремль выкручивает руки соседям, тем активнее он их заставляет искать поддержки на Западе либо пытаться самоорганизоваться, как это делают украинцы и грузины. Более того, соседние государства уже не опасаются проявлять самостоятельность. Так, в частности, Украина выдвинула свой план разрешения Приднестровского конфликта, таким образом посягнув на святое- российскую роль высшего арбитра. И России придется либо присоединяться к этим инициативам, либо смириться с потерей своей инициативы на пространстве, которое она все еще считает своим, но которое все больше оказывается для нее чужим.

Россия и Европа: обреченные на вынужденное сожительство.

Россия и Европа продвинулись довольно далеко в достижении взаимопонимания по принципиальным вещам: с одной стороны, они продемонстрировали признание факта взаимной «разности», но с другой, согласились имитировать сближение, чем явилось принятие «дорожных карт» по нахождению общих точек в четырех «пространствах». Эта замысловатая конфигурация является дипломатическим переложением известного тезиса: «Движение все - цель ничто». Это признание того, что сейчас ни у той, ни у другой стороны нет ни стратегии, ни желания выйти на новый уровень отношений. Впрочем, имитация в данной ситуации не худший вариант, ведь она говорит о том, что обе стороны не хотят и дистанцирования, которое бы стало необратимым.

Россия и Европа вынуждены садиться за стол и разговаривать - слишком многообразны их взаимные интересы. Это подтверждает хотя бы тот факт, что 48% российского товарооборота приходится на Европу, а треть ее потребностей в газе покрывается Газпромом. Правда, Москве и Брюсселю трудно скрыть взаимную неприязнь. Но Путин научился строить свои отношения с Европой на двусторонней основе. Партнерство Москвы с Римом и Берлином помогли России отстаивать свои интересы, что явно подрывает попытку Брюсселя сформировать единую внешнюю политику ЕС. Во всяком случае, Берлускони и Шредер не раз выглядели, как засланные в Брюссель московские казачки. Кремлю даже удалось совершить кульбит высшей сложности - использовать «старую Европу» в лице Германии для того, чтобы наказать Польшу, Балтию, а заодно и Украину за отступничество, отлучив эти страны от будущих транзитных газовых доходов. Москва удачно торпедирует все попытки ЕС вмешаться в разрешение «замороженных конфликтов» на территории СНГ, при этом, правда, не имея представления, как их решать.

Можно ощутить и тихое злорадство российской элиты по поводу постигших Европу в последнее время проблем, которые воспринимаются в Москве, как свидетельство европейского кризиса, из которого она еще долго не выползет, а потому будет сидеть тихо. Сами европейцы другого мнения. Как заметил Доменик Моиси, «Европа взяла паузу внутри, а не вовне». Европейцы будут пытаться активизировать свое присутствие на территории бывшего СССР. Уже сейчас ЕС рассматривает это пространство, как свое «ближнее зарубежье», проявляя все больший интерес в доступе к Каспийскому бассейну и Черноморскому бассейну - источнику энергоресурсов и региону-доставки; к Кавказу и Средней Азии. Россия поздно заметила, как возникла «новая» Европа из бывших советских сателлитов, которая пытается заставить Брюссель сформировать более энергичную политику на Востоке.

Сможет ли Москва по-прежнему нейтрализовывать Европу, играя на двусторонних отношениях? Ключевой для России является Германия и, конечно, для Путина уход Шредера – огромная потеря. Захочет ли Ангела Меркель сохранить с Россией особые отношения, как того хочет немецкий бизнес, мы увидим уже вскоре. Но в любом случае вряд ли госпожа Меркель пойдет на такие компромиссы с Москвой, на какие шел ее предшественник, ставя под угрозу свою репутацию. Сомнительно, что могут быть полезными для Москвы отношения с преждевременно «охромевшим» Шираком. Что же касается Лондона, то время дружбы между Блером и Путиным безвозвратно прошло, омраченное делом Закаева и другими примерами неготовности Лондона пойти Москве на уступки в щепетильных вопросах. А уж дружба с европейским паяцем Берлускони и вовсе выглядит, как дурной тон. По-видимому, прав Андрей Загорский, который определяет отношения России с Европой на ближайшую перспективу, как отношения «ограниченного сотрудничества и эпизодических конфликтов».

Можно было бы и успокоиться относительно «старой» Европы, которая хотя и смотрит на Россию с тяжелым чувством, но сохраняет любезность. Но с «новой Европой» у России явно несовместимость. Наибольшую аллергию у Москвы вызывает фактор Польши, которая пытается играть роль миссионера на бывших советских территориях к понятному возмущению Кремля. Если Брюссель предпочитает быть осторожным, то можно ожидать, что Вашингтон будет поддерживать самоуверенность поляков. Конечно, Польша в роли миссионера не может вызвать в Кремле добрых чувств, о чем свидетельствовала антипольская истерия в Москве этим летом. Кстати, если Кремль был недоволен Квасьневским, то после победы Качиньского теперь нам придется дело с искренним польским националистом в кресле польского президента. Но если Россия и впрямь пытается укреплять свои отношения с Европой, то Кремлю придется смириться с тем, что дорога в Брюссель будет вести не только через Берлин и Париж, но на этом пути обязательно окажется Варшава и, возможно, Прага, Будапешт и другие столицы бывшего Варшавского пакта.

США и Россия: между идеализмом и Realpolitik

Москва и Вашингтон тоже очертили поле, за которое обе стороны пытаются не выйти. Внешне все, как и прежде: дружеские пожатия лидеров и все та же триада в повестке дня российско-американских отношений: международный терроризм, ядерное нераспространение, энергодиалог. Только все дело в том, что вежливые улыбки являются компенсацией отсутствия прогресса по всем трем пунктам повестки дня. Прорыв в период сотрудничества двух спецслужб во время подготовки американского вторжения в Афганистан принадлежит истории. Создается впечатление, что есть микроскопическое продвижение во взаимопонимании по вопросу ядерного статуса Ирана. Видно, Москва всполошилась, что Иран зашел слишком далеко в своем противостоянии с Западом. Или это только впечатление? Что касается самой популярной темы - сотрудничество с США в сфере энергетики, то оно заморожено и в первую очередь потому, что Россия не позволит американским кампаниям претендовать на серьезные ставки в освоении российских ресурсов и их транспортировке.

Россия и Америка остановились на черте взаимной подозрительности, которую обе стороны пытаются закамуфлировать. Задействованы мощные дипломатические машины, которые должны показать, что отношения Москвы с Вашингтоном важны и в этих отношениях что- то происходит. Хотя на самом деле для США они менее важны, чем их отношения с Мексикой, и в них ничего особенного для Вашингтона не происходит. Как констатируют Макфол и Голдгайер, России вообще нет в приоритетах внешней политики Буша. А то спорадическое внимание, которое Вашингтоном время от времени оказывается Москве, скорее имеет роль своего рода психотерапии для российской политической элиты. Если в рамках российско-европейских отношениях есть масса конкретных вещей, то отношения между Россией и США кроме геополитики не имеют реального социально-экономического контекста. Не удивительно, что и россиянам, и американцам очень трудно понять, зачем они нужны друг другу и их правящие элиты вовсе и не пытаются помочь им в этом разобраться.

Что касается американцев, то они, впрочем, еще колеблются в своем восприятии России. Те, кто наиболее терпелив, считает, что нужно делать акцент на том, что нас сближает и нужно готовиться к длительной российской трансформации. «Мы понимаем, что совершенствование демократии - это постоянная задача, которая никогда не может быть полностью выполнена», - примирительно уговаривает сам себя Томас Грэхем, представитель Белого Дома и одновременно один из лучших знатоков России на Западе, представляя позицию, которая лежит в русле российского « прагматизма». Но в американской администрации есть и те, кто настаивает на более жестком отношении России и попытках сдержать, как ее откат, так и ее новую экспансию на пост-советском пространстве. Эта дифференциация позиций отражает постоянную дискуссию в американском сообществе между сторонниками политики баланса и невмешательства во внутренние дела других государств, с одной стороны, и либерал- интервенционистами, которые заражены идеей поддержки демократии в глобальном масштабе,- с другой. Существование такой дискуссии создает возможность для маневра Москвы в осуществлении ее тактики «двух уровней» - партнерства с США и одновременного противодействия американским попыткам влиять на пространство бывшего СССР.

Но обе стороны уже не могут скрыть крена в сторону взаимного сдерживания, который порой приобретает форму соперничества. «От Черного моря до Памира на наших глазах формируется зона российско-американского соперничества. Это соперничество во многом асимметрично: интересы сторон, их ресурсы и ставки, которые они готовы сделать сильно различаются. Однако соперничество не только вполне реально, но и однозначно доминирует, оставляя все меньше пространства для сотрудничества», - предупреждает Дмитрий Тренин. Ряд мелких фактов и более крупных событий доказывают, что формула «партнер- оппонент» в условиях, когда нет взаимного стремления сделать акцент на позитивную часть этой формулы, ведет к усилению взаимного недоверия.

Россия уже не скрывает своего стремления вытеснить США из территории бывшего СССР. Использование ШОС для выталкивания американцев из Средней Азии только лишь одно направление политики по сдерживанию американского глобализма. В самой российской элите какое-то время еще сосуществовали два подхода к обеспечению стабильности в пост-СССР. Один подход можно условно назвать российской «доктриной Монро» и он заключается в стремлении Москвы нести полную ответственность за этот регион. Сторонники второго подхода признают, что сил у России недостаточно и чтобы заполнить вакуум и нужно сотрудничать с Западом и в первую очередь с Америкой. США и Россия даже одобрили Совместную декларацию от 24 мая 2002 о новых стратегических отношениях, в которой признали наличие общих интересов в обеспечении стабильности Средней Азии и Южного Кавказа. Но сейчас повеяли совсем другие ветры.

Россия выбрала вариант, который она считает вариантом «Доктрины Монро». Правда на практике Россия, пытаясь возродить роль гегемона, может оказаться в роли «младшего партнера», но отнюдь не США. Бжезинский, которого мы так не любим за его жесткость по отношению к нам, предупреждал: «Соперничество с Америкой бессмысленно, а союз с Китаем будет означать подчинение России». Кажется, мы не вняли его предостережениям.

А каков ответ Америки? Она делает вид, что считает российскую игру мускулов игрой в самоутверждение и демонстрирует показной оптимизм и благожелательность. Так, Вашингтон намерен делать все, чтобы с дипломатической точки зрения будущий саммит в Питере был для Путина успехом. Психологически это правильный подход, ибо чем меньше комплексов у российского политического класса, тем легче сохранять переговорные отношения с ним. Кроме того, открытое давление на российских лидеров не всегда приносит ожидаемые результаты, а чаще всего заставляет их обращаться к антиамериканской риторике для укрепления своих позиций. Но иллюзий питать не нужно: настроения в отношении России в американском истеблишменте все больше эволюционируют в сторону все большей подозрительности.

И, тем не менее, прагматическая Америка в своей политике по отношению к России будет пытаться найти равновесие между сдерживанием и сотрудничеством. Не исключено, что американцы переведут свои отношения с Россией в режим «взаимных обязательств», перейдя к дипломатии более наступательного характера. Это может означать примерно следующее: «Вы, хотите стать членом ВТО, вы ожидаете американских инвестиций и т. д., хорошо, мы вам поможем, но если вы согласитесь разговаривать по следующим вопросам». В рамки этой тактики «взаимности» может быть включен пакет как экономических, так и внешнеполитических и политических тем для обсуждения. Можно ожидать, что Вашингтон, пытаясь не загоняя Путина в угол и не критикуя его политику открыто, будут усиливать нажим в своей закулисной дипломатии, но не переходя те границы, которые бы осложнили для США обсуждение с Россией вопросов, имеющих значение для американской безопасности.

А пока Конди Райс опробывает привлекательность российской «доктрины Монро» и роль китайского фактора в своих поездках по Средней Азии. И дипломатические перевоплощения Назарбаева и Бакиева говорят о том, что они очень бы хотели избежать объятий одного лишь гаранта стабильности и сохранить хорошие отношения со всеми сразу, но прежде всего с Америкой. Нет никаких сомнений, что такова мечта всех лидеров Средней Азии, включая и Каримова.

Какой бы ни была динамика этого перетягивания каната между Вашингтоном и Москвой, она мало влияет на взаимопонимание рядовых граждан обеих стран. В рамках российско-американских отношений, которые концентрируются на отношениях властей и их взаимном самоощущении, нет таких проектов, которые бы показали населению обеих стран, что эти отношения для них важны. А без этого социального контекста дипломатии вряд ли удастся удержать Америку и Россию в поле взаимного интереса и его отсутствие вряд ли компенсируют саммиты и другие игры элит в обеих странах, пытающихся реализовывать свои собственные интересы.

Все хорошо, прекрасная Маркиза!

Мир перестал говорить о российских реформах. Мир размышляет о том, насколько стабильна Россия и не устроит ли она фейерверк, когда мировое сообщество отвлеклось на свои проблемы. Можете успокоиться, господа! Россия скорее всего сюрпризов до конца путинского срока преподносить не будет. Радикальная оппозиция говорит, что все может обрушиться гораздо раньше? Давайте в таком случае разложим все по полочкам.

Есть целый ряд ситуативных обстоятельств, которые сохраняют российское общество в состоянии полудремы. Во-первых, цена на нефть остается ключевым фактором стабильности. Нефть закачивает средства в Стабилизационныей фонд, который используется, как подстраховочная сетка власти. Во-вторых, в стране продолжается экономическое оживление, которое поддерживает позитивный тонус части общества. В-третьих, народ еще не вышел из усталости от предыдущего этапа и не готов выходить на улицы. В-четвертых, люди, разочарованы в существующей оппозиции, как слева, так и справа, и не спешат ее поддерживать, ожидая появления новых лиц. И, кстати, замечу, что голоса, полученные на выборах в Московскую Думу Ильей Яшиным и Жанной Немцовой, являются тому подтверждением.

В-пятых, имеет значение и то, что нынешний режим пытается инкорпорировать все лозунги и идеи, выхватывая их у оппозиции. В- шестых, власти удается кооптировать всех более или менее влиятельных, значимых, говорливых, известных персонажей - от Калягина до Розенбаума. Потеря интеллигенцией оппозиционности - это отдельный сюжет. Но факт остается фактом, в обществе нет того будирующего фермента, которым была советская интеллигенция и советские диссиденты. Как ответить Брониславу Геремеку, который спрашивал о нас и не только о нас: «У кого теперь моральный капитал?».

В–седьмых, отметим относительную мягкость режима, которая позволяет выживать несогласным, и это тоже нейтрализует напряжение. В-восьмых, политическим технологам удается создавать для элиты искушение близости к власти и заполнять политический вакуум шлаками, ограничивая шансы для формирования живых социальных и политических движений. Владимир Фролов хорошо объяснил, как работает эта технология на примере «Наших», функция которых «контролировать пространство»: если кто-то попытается послать толпу на российский майдан, то окажется, что майдан уже заполнен «Нашими».

В–девятых, Кремль постоянно готов к реагированию на колебания настроений. Подтверждением является поворот президента к социальной политике. Речь, видимо, идет не только о перехвате идей левой оппозиции, но и понимании, что пережали с игнорированием бюджетников.
Словом, российской власти сегодня феноменально везет, в том числе и с фактором неизбежности, когда после революционных потрясений наступает этап стабилизации и даже реставрации. Но ведь маятник рано или поздно вновь приходит в движение.

А теперь о том, что все относительно

Все бы было ничего, если забыть о системных факторах, которые подрывают безмятежность и могут сорвать крышу и вызвать неконтролируемые события. Я лишь перечислю три фактора подрыва. Первый- это конфликт между персонифицированной властью и ее демократической легитимацией, которая ставит под вопрос самовоспроизводство этой власти, а любая попытка гарантировать преемственность власти подрывает ее легитимацию. Второй фактор-стремление власти обеспечить статус кво при одновременном перераспределении ресурсов, которое неизбежно меняет баланс сил. Третий фактор- сохранение системы за счет циклического сброса режима, что в свою очередь вызывает перетурбации.

Обратим внимание и на то, как работает закономерность непреднамеренных обстоятельств. Возьмем Общественную палату, ставшую поводом для упражнений в остроумии еще до того, как она начала функционировать. Ее появление свидетельствует о поиске властью новых форм отвлекающего маневра, выпуска пара, кооптации, короче, игры в видимость. Если коротко, то мы имеем дело с институционализацией лоялизма и это вполне технологичное решение, если говорить о потребностях ситуативной государственности. Правда, можно ощутить, что часть членов палаты пытается совместить лоялизм с сохранением хотя бы видимости свободы мнений. Об этом говорит требование Общественной палаты, направленное в адрес Думы не спешить с принятием поправок к закону о некоммерческих организациях, который полностью закроет воздух для гражданского общества. Правда, не будем обольщаться чрезмерно по поводу неожиданной строптивости нового органа. Скорее всего, она является санкционированной и служит поводом для самоутверждения Общественной палаты в качестве, якобы, независимого фактора, даже за счет уже совсем девальвировшей себя Думы. Посмотрим, насколько власть готова сохранить разномыслие в своих предбанниках. Но в любом случае перед властью возникает дилемма: имитация должна выглядеть правдоподобно; но чрезмерная правдоподобность разрушает замысел.

Как бы то ни было, сам факт строительства серии имитационных органов означает обеспокоенность власти тем, что может произойти в обществе, которое она все меньше понимает. Но чем активнее власть пытается создавать собственное гражданское общество, тем вероятнее выход части реального общества за пределы легального поля. Причем, условием стабильности общества и государства является развитая, структурированная и включенная в систему оппозиция. И напротив, оппозиция вытесненная в гетто, всегда непредсказуема и антисистемна. Между тем, 61% опрошенных россиян хочет иметь оппозицию (только 25% относятся к ней негативно) и 47% россиян считают, что ее в обществе нет(30%, что есть). Это означает, что народ ждет появления влиятельных оппонентов власти.

Нацболы - это первый звонок, возвестивший начало эпохи несистемной политики, которая наступает, если общество недовольно системной политикой. И дело не только в угрозе очаговой уличной стихии, а в новых механизмах формирования этой стихии, которые демонстрируют такие разные страны, как Сербия, Украина, Франция, Бельгия и …Китай. Я говорю о возможности внезапного возгорания протеста, организованного при помощи новых технических средств, в первую очередь SMS – сообщений и Интернета. Для того, чтобы вывести на улицу несколько тысяч не знакомых друг с другом людей, теперь не нужно ни партий, ни телевидения, ни лидера. Нужно лишь послать призыв во «Всемирную Паутину». Что и сделали недавно участник интернет-форума «Новой газеты», вышедшие на демонстрацию. И как же будет созданная Кремлем тяжеловесная машина, которая по замыслу должна предотвращать организованный протест, справляться с неструктурированной стихией?

Да, и в целом, возникает впечатление, что Кремль консультируют политологи, которые полагают, что мир застыл на отметке 70-80 х гг. Политика, как общественное явление, сегодня меняет свои формы, приспосабливаясь к более пластичному и неидеологизированному миру. Так, на глазах теряют свое значение классические институты, в первую очередь партии, профсоюзы и массовые движения, и все очевиднее возрастающая роль групп интересов. «Эпоха партий завершилась» - провозгласил Фердинандо Кардосо, может быть несколько преждевременно. Но нам уже нужно быть готовыми к тому, что групповые интересы будут пытаться искать выход помимо официальных каналов либо приспосабливая официальные институты под свои нужды, которые не обязательно будут совпадать с потребностями системы.

Есть, однако, и еще более тревожная тенденция: я имею в виду эволюцию пост-советской системы на Северном Кавказе, где она приняла экстремальное кланово-авторитарное выражение и держится на федеральных штыках и дотациях. Мы фактически получили на Северном Кавказе российскую версию Ближнего Востока, но более удаленную от сфер интересов западного сообщества, а потому обреченную на еще большую безвыходность. Москва оказалась заложником местных царьков типа Рамзана Кадырова и других султанистких режимов, которые, сбрасывая всю ответственность на центр, тем самым только усиливают в регионе антироссийские настроения. Идея Козака о введении «внешнего управления» дотационными республиками является признанием безысходности ситуации. Виталий Третьяков прав, вряд ли эта идея имеет шансы на осуществление сегодня или завтра и именно потому, что Кремль не готов брать ответственность за этот регион непосредственно. Но не исключаю, что в случае возгорания Кавказа Москва будет вынуждена вводить там чрезвычайные механизмы управления, ибо российская государственность не содержит иных механизмов ответа на такого рода вызовы. Это будет, конечно, последним ударом по Федерации и может оказаться самоподрывом государственности, которая строит себя на имитации.

Упомяну и о том, что те ситуативные факторы, которые сегодня работают на стабильность, завтра могут заработать в ином направлении. Возьмем, ту же нефть, как источник спокойствия. Тем, кто уповает на ее стабилизирующую роль, советую почитать «Добычу» Даниеля Ергина, в которой объясняется периодичность обвала нефтяных цен и что за этим неизбежно следует. И потому надеяться на то, что Китай с его энергетическими потребностями и Ирак с его войной будут гарантировать стабильность России неопределенное время, по меньшей мере наивно.

Возьмем другой инструмент умиротворения- формирование клонов и заполнение ими политических ниш. Где гарантия, что с «Нашими» либо «Молодой Гвардией» не произойдет то, что произошло с «Родиной», которая имела все признаки искусственного зачатия, а потом благодаря спонтанности Рагозина превратилась в отвязавшуюся пушку на палубе. В отношении «отвязавшихся» даже пришлось принимать дисциплинарные меры и выталкивать их из московских выборов, чтобы дать почувствовать, насколько они зарвались. В свою очередь идея перехвата националистических лозунгов у оппозиции (через ту же «Родину» и другие объединения «из пробирки») была осуществлена столь успешно, что теперь Кремлю нужно предпринимать усилия для того, чтобы джина загнать в бутылку.

Что касается национальных проектов, то дело даже не в том, что они могут расколоть бюджетников (почему терапевт получит больше денег, чем хирург? – это как раз для политической стабильности даже полезно. Проблема более серьезна: как, имея 180 млрд рублей, удовлетворить возрастающие ожидания общества? А выделить больше, значит разогнать инфляцию, которой власть боится пуще огня. Но обратите внимание: власть, раскупоривая Стабфонд, собирается предложить нуждающимся рыбу, а не удочку, с которой они могут ловить ее сами. А это означает не только усиление зависимости населения, особенно его обездоленной части, от власти, но и превращение этой зависимости в фактор протеста в случае, если власть не сможет материально гарантировать свой популизм. Проекты будут реализованы, острит «Коммерсант», даже если выделенные на них деньги будут украдены. Можно не сомневаться, что средств Стабфонда хватит для того, чтобы обеспечить президентский трамплин путинскому назначенцу. Но что станет делать Дмитрий Медведев либо его дублер с раскочегаренным популизмом после 2008 г?

Гадать о том, насколько удастся сохранить стабильность в закрытой системе, которая начала работать на себя, дело неблагодарное. Пока ситуативная стабильность не вызывает сомнений. Однако представим себе неожиданное наслоение нескольких событий: реформа ЖКХ, повышение энерготарифов, транспортные пробки в крупных городах, невыплата зарплаты бюджетникам, недовольство студентов, технологическая катастрофа, подобная отключению электричества в Москве. И все, вы получаете искру, которая может растолкать даже самое терпеливое общество. Вспомним Токвилля: революции происходят не тогда, когда плохо, а когда стало лучше.

Не менее драматично другое. Напряженность в ситуации, когда в обществе нет влиятельных либерально -демократических сил и сама либеральная демократия ассоциируется с ухудшением жизни, может только усилить национал-популистский крен. Могут оказаться правы те кремлевские обитатели, которые предупреждают: нынешний режим – воплощение цивилизованности по сравнению с тем, что может возникнуть в случае его обвала. Но дело в том, что именно нынешняя власть породила логику, которой сама и опасается и в рамках которой Путин выглядит единственным европейцем.

А пока все больше признаков того, что российская правящая элита не уверена даже в своем ближайшем будущем. «Мы просто боимся»- признался один из кремлевских небожителей. Бурная активность власти по созданию декоративных организаций, клонированию политиков, по вытеснению из общественной жизни независимых лиц, по мелочному контролю за выборами (последние выборы в Московскую Думу тому наглядный пример), по изоляции общества от внешнего влияния - все это свидетельство неуверенности правящего класса.

Показателем если не страха, то опасений является разбухающее, как на дрожжах, российское население Лондона, и подолжающаяся утечка российских миллиардов, которая теперь называется «экспорт капитала». Впрочем, полной уверенности в удачном десантировании за рубежом ни у кого из нашей элиты быть не может. Дело бывшего украинского премьера Лазаренко, отбывающего срок в американской тюрьме, арест бывшего министра атомной промышленности России Адамова, отказ в получении американской и прочих виз для ряда могущественных российских олигархов, несмотря на попытки Кремля решить эту проблему на самом высоком уровне,- все это заставляет представителей пост-советской элиты нервничать. Ведь им может и не повезти так, как повезло Михасю и Бородину.

Тем временем, общество, глядя на суетливость власти, которая мельтешит перед глазами, по-видимому, ощущает, что власть не уверена и неуверенность власти может породить в обществе искушение проверить ее устойчивость.

Оставим многоточие…

Россия вступает в новый 2006 г и, казалось, что не только все инструменты власти, но даже и объективные тенденции заряжены на то, чтобы сохранить в обществе стабильность. И не только наш пугливый политический класс, но и общество хочет того же. По иронии судьбы этого хотят и западные государства, и даже немало альтернативно мыслящих людей в самой России, понимающих последствия всплесков в ситуации разочарования либеральным проектом. Но надеяться на стабильность в России, то же самое, что надеяться, что проржавевшую трубу водопровода не прорвет. Может и не прорвет сегодня, а завтра, Бог знает. Учтем и то, с каким самозабвением российский политический класс продолжает пилить под собой сук. И потому трудно предположить, что он по-умному проведет реформу ЖКХ, что он поможет бюджетникам и не раскрутит инфляцию, что он снимет угрозу отечественного терроризма, что он возродит доверие к власти российских инвесторов.

А потому, будем готовы к любым неожиданностям, в том числе и к тем, которые создает сама власть, когда она пытается исключить нежелательное.

Источник:  http://liberal.ru/article.asp?Num=358

 

Дата первой публикации Портала "Россия" - апрель 2006 г.

Разрешается републикация любых материалов Портала

Об авторских правах в Интернете