Институт России  Портал россиеведения 

 http://rospil.ru/

 

Каталоги  Библиотеки  Галереи  Аудио  Видео

Всё о России  Вся Россия  Только Россия  

Русология   Русословие   Русославие

 

Главная   Гостевая   Новости портала   О портале    Каталог "Россия в зеркале www"

 

Мы любим Россию!

 

Россиеведение

 

Методологические заметки о современном россиеведении


Каганский В.

 


Ситуация* в современном россиеведении очень двойственна. С социальной, внешней, экстенсивной, объемной точки зрения дела обстоят просто замечательно: поток публикаций, изданий, конференций, институтов, специальностей; огромный интерес, просто бум. С интеллектуальной, внутренней, интенсивной, содержательной точки зрения всё обстоит совсем иначе. Совершенно неясны, не проблематизированы и даже почти не обсуждаются основания и принципы россиведения, да что там россиеведения – не обсуждается само понятие «Россия», хотя оно в высшей степени сложно, непрояснено и чрезвычайно нетривиально. Почти не пряснены «несущие» его онтологические связи: неясно даже, как именно, в каком смысле и в каком пласте реальности есть, существует, дана (может быть постигнута, исследована и т.д. и т.п.) Россия. Ныне редко различают даже страну «Россия» и государство «Россия. Российская Федерация», пространство страны и государственную территорию[1]. Россия как феномен и понятие не тематизирована. Кажущаяся простая очевидность – при трудной непроясненности… В настоящих тезисных заметках сформулирован ряд методологических соображений. Возможная нетривиальность и сложность (вернее: трудность) их связана только с тем, что они высказываются по поводу россиеведения. Мы взглянем на Россию как тему и предмет исследования (в широком смысле) и описания (дискурса, как модно сейчас говорить). Основанием для этих заметок служит то, что приводимые соображения и по отдельности-то редко прилагаются к России, еще реже – обсуждаются, а уж вместе применительно к России – (почти) никогда. Для краткости в дальнейшем тексте модальные выражения типа «по нашему мнению» опускаются.

I. Россиеведение как учение о России, основанное на постижении, научном исследовании в самом широком смысле ныне возможно лишь как концептуальная дисциплина. Как и некоторые авторы, мы членим континуум исследования так: «математическое – теоретическое – концептуальное (спекулятивное) – эмпирическое». Тогда правомерно более сильное суждение: Россия здесь-и-сейчас дана в своей обозримой сложности исключительно концептуально, Россия не может быть взята иначе как концептуально; подчеркнем, – дана именно в сложности; концептуальная (спекулятивная, концептуализированная) экспертиза – разновидность концептуального подхода. Россия не может быть постигнута эмпирически хотя бы потому, что совершенно неясно, что есть здесь эмпирия… Россия не выделена из семейства иных сложных объектов, тем более, переживающих «испытание на существование». Россиеведение как дисциплина – по сути не эмпирическая, и одновременно – и не теоретическая; эмпиризм и теоретизм – две пропасти, куда может скатиться россиеведение – и куда оно в основном и скатывается. (Эмпиризм в россиеведении нередко суть краеведение России, а теоретизм – вырожденное страноведение страны, мыслимой в своём существовании бесформенной и нерасчлененной – и потому не могущей быть сложной). Винегреты фрагментов теорий и эмпирии, соединяемых ценностными майонезами, мы и видим на месте россиеведения.

II. Всякая большая страна (размер страны – не экстенсивная характеристика, а интенсивная) может быть дана и взята продуктивно именно и только так, именно концептуально – кроме старых стабильных стран с развитой укорененной культурой и богатым самосознанием. Однако и такая страна, самопостижение которой неконцептуально, может быть концептуально представлена, а ее страноведение – концептуализировано. Всякое научное (в широком смысле) страноведение концептуально. Страноведение и краеведение (в том числе и его высшая форма родиноведение) принципиально различны: краеведению присущ внутренний и неотрефектированный взгляд, в краеведении материал, предмет осмысления и его позиция точно совпадают – в страноведении позиция и материал много шире предмета, учитывая обязательные сравнения, компаративистику. Неконцептуальное некомпаративное страноведение – краеведение страны. Современное российское россиеведение во многом – именно тот вырожденный случай, когда материал много уже предмета: псевдотеоретизирование по поводу России, напр. потоки дискурсов о России как переходном обществе, транзитивной экономике, модернизирующейся стране, обществе риска, стране катастрофического развития, мосте «восток–запад», евразийской империи etc, etc. Страноведение – отнюдь не просто большое краеведение и не сумма краеведений всех краёв страны[2]. Россиеведение в России сейчас возможно лишь как концептуальное компаративное (сравнительное) страноведение; равно существенны, дополнительны, незаменимы и неэлиминируемы внешние сравнения и сравнения внутренние – со своими собственными частями (частями как таковыми и позициями). Условие и способ постижение России – актуализации внешних и внутренних соотнесений и их между собой; в первом приближении предметом концепции страны и является взаимная проекция семейств внутренних и внешних соотнесений, что впрочем, можно сказать не только о странах (ср. феноменологии, интерпретируемые на базе математической теории категорий). Различие внутреннего и внешнего страноведения здесь не рассматривается.
III. Россиеведение – сфера концепций, осмысленных применительно не только к России; даже – выращенных и развитых вне россиеведения. Россиеведение не может быть лишь и только россиеведением. Всякое осмысленное и продуктивное россиеведение – сейчас и актуально – приложение к материалу России, развитие и трансформация концепций, приложимых и к иному материалу и – нередко – порожденных и развитых на ином материале до и безотносительно россиеведения. Дело не столько в том, что Россия сложна как предмет, – сколько в том, что отношения с ней и слишком напряженны и слишком мало прояснены, чтобы быть в состоянии выстроить на ее материале концепцию, тем более что актуализированной возможности выстроить концепцию России сопутствует осознание недостаточности (и даже – недопустимости) единственной концепции России. Нерефлектируемое же создание концепций как единственных приводит к тому псевдотеоретизированию, о котором уже шла речь. Использование в россиеведении «внешних концепций» означает, что россиеведение принципиально открыто и компаративно; это тривиально: новое здесь то, что сравнение осуществляется не (только) между Россией и иными странами (иными объектами), а между концепцией России и иными концепциями, так сказать, между Россией-как-концепцией (спекуляцией) и иными концепциями (спекуляциями). Тогда, следовательно, концепция России должна иметь смысл и непременно представлять интерес и вне россиеведения; может быть приложена в далекой от россиеведения сфере. Однако абсолютизация использования «внешних концепций» санкционировала бы поток произвольных концептуализаций по поводу России, – что мы и имеем в избытке. Нам и не встретилось сколь-нибудь больших по содержанию – верных и/или нетривиальных – суждений о России, которые не основывались бы на продуктивной укорененности в сферах, не связанных с россиеведением и независимых от него[3].

IV. Россиеведение – дисциплина поликонцептуальная. Россиеведение возможно (осмысленно, продуктивно, оправданно) как приложение к материалу России нескольких взаимосвязанных концептуальных схем. Но одновременное выращивание куста концепций касательно России представляется, по меньшей мере, весьма редким, тогда как дисциплина предполагает известную массивность. Возможно, немассовое россиеведение и может быть исключительно выращиванием кустов концепций России. Однако в доступном публичном россиеведении такие кусты концепций, выращенные изначально по поводу России и на ее материале – нам не известны; вообще же кусты концепций относительно иных предметов есть и известны, как и актуализированная способность некоторых их авторов высказывать суждения о России либо суждения не о России, но значимые для россиеведения.

V. Россиеведение полимаршрутно и полиинтенсионально. Россиеведение возможно (не продуктивно, а именно возможно) исключительно как выращивание концепций на нескольких частично перекрывающихся, но в существенной мере несовпадающих сферах материала, как шествование по разным многократно пересекающимся, но не совпадающим путям, как серия взаимосвязанных путешествий по материалу России (не всегда буквально, в пространстве ландшафта, – но иногда и буквально). Тогда россиеведение в целом и в каждой его версии (должно быть) полипозиционно и полимаршрутно. Россия может быть взята лишь посредством развертывания семейств нескольких сопряженных точек зрения, для которых самое важное, – чтобы они опирались на разный материал, заведомо разное содержание; эти блоки материала заведомо должны быть сравнительно целостными и достаточно большими: возможны исключительно полиинтенсиональные россиеведения. Если бы автор до конца понимал соответствующую категорию, то рискнул бы сказать, что россиеведение дано лишь в полионтике. Чуть конкретизируя, следует сказать, что россиеведение, не актуализирующее внутренние (расчленения и части) и/или ландшафтные сферы материала, в лучшем случае является частичным и тенденциозным.

VI. Россиеведение возможно исключительно как постижение уникального образования соответствующим и подобающим ему образом. В россиеведении широко представлена, если не доминирует, контроверза почвенничества и западничества; контроверза если не ложная и не мнимая, то (по крайней мере ныне) крайне непродуктивная. Россия трактуется либо как уникальное образование – страна самодостаточная (парадигма почвенников) либо просто «такая как все», «одна из многих» (модернизационно-вестернизационная парадигма). В том и другом случае специфика (пространства прежде всего) страны не находит себе места и не обсуждается всерьез: в первом случае – в силу именно уникальности страны трактуемой как несопоставимость страны с иными странами («особый путь», «особое место»), во втором случае – в силу отказа от признания самого существования качественной специфики стран, раз все их различия сводятся лишь к разнице значений общего набора переменных; в обоих случаях уникальность не разворачивается как феномен и понятие, а сворачивается в точку, тогда непременно чреватую непродуктивными парадоксами. В итоге – парадоксы уникальности. Однако в противоречии с общим местом методологии о непостижимости, невозможности исследования уникальных образований (что равносильно запрету на большинство научных практик и дисциплин), уникальные объекты не только нельзя постигать и исследовать – они как раз постигаются и исследуются особенно интенсивно и продуктивно. Ведь в точном смысле слова уникален объект, сходный (шире и точнее – сравнимый) со многими разными меж собою несходными (несравнимыми) объектами; уникальны объекты с особо богатой и нетривиальной структурой сходств и/или сравнимостей[4]. Но именно такая (потенциальная и актуальная) структура сравнимостей и сходств и характерна для России (не только для России, разумеется) – для её видения, удержания в центре внимания, осмысления, изучения, исследования, постижения, проектирования и прожектирования. Почти всякий, а если точнее, то всякий нами виденный осмысленный текст о России и имеет в основании своего содержания или сюжета семейство подобных соотнесений; содержательное россиеведение базируется на концептуальной компаративистике и/или непосредственно является таковой. По-видимому, для постижения уникальных в указанном смысле образований, как и вообще для всякой работы с ними особенно адекватен концептуальный (спекулятивный) подход.

VII. Жителю России отнюдь не легче заниматься постижением и исследованием России, а напротив, много труднее и сложнее: он «внутри» онтологически, экзистенциально, по установке или по (методологической) позиции. Именно изначальная для российского россиеведа приобщенность к материалу России и погруженность, включенность в этот «постижительный» (не только интеллектуальный) и жизненный материал и делает для него невозможным чисто интеллектуально-эмпирическое оперирование с Россией как любым иным предметом, как с любой иной страной. А эта включенность – бремя и обязанность рефлексии. Одна только неизбежность рефлексии включенности большого объема порождает концептуализирование как рамочную форму дискурса. Между непредвзятым исследованием и исследованием в ситуации включенности действительно – (может быть) противоречие. Снятие противоречия между включенностью в Россию и установкой на постижение означает неизбежность компаративного концептуализирования о России как об уникальном объекте. (Концептуализирование уникальности необходимо не только в ситуации включенности.) Уже потому только, что концептуализация уникального требует достаточно крупного размера личности, осмысленное продуктивное вменяемое россиеведение не может быть массовым[5].

VIII. В противоречии с расхожим мнением постижение и/или исследование России в целом служит богатейшим источником для постижения и/или исследования достаточно далеких и разных образований и сфер; материал России не только чрезвычайно экзотичен, но и чрезвычайно эвристичен – что, впрочем, принципиально для каждого уникального образования, выполняющего в исследовании и/или постижении функции полифункционального эталона, полиэталона. Если мы говорим, что Россия уникальна, что на территории России сформировалось своеобразное общество=государство, что культурный ландшафт страны сращен с государством и взращен государством, что этот ландшафт даже не традиционен, а архаичен, что основная обитаемая среда и подавляющее большинство населения маргинализованы, что в пространстве страны доминируют автомодельные симметрии … – то разве тем самым мы не делаем нетривиальных утверждений касательно уникальности, общества, культурного ландшафта, государства, маргинальности etc, разве мы тем самым не расширяем объём названных понятий и не обогащаем их содержание? Сам феномен России – фокальный объект для ряда пересекающихся потоков дискурсов. * * * Если не принимать первый тезис, то Россия будет представать как нечто очевидное или простое. Если не принимать второй тезис, то россиеведение превращается в краеведение. Если не принимать третий тезис, то Россия будет сводиться к своему фрагменту или фрагменту своего самосознания (или того, что замещает самосознание), а россиеведение – к абсолютизированному фрагменту этого самосознания – и в некотором смысле также будет краеведением. Если же совместить первый и третий отказ (эпистемологические – если не мировоззренческие – капитуляции), то мы неизбежно и получим распространеннейшие ныне образы России – литературоцентристский и геополитический – сходные крайней редуктивностью, сведением России к ничтожно малому содержанию. Если не принимать четвертый тезис, то всякое россиеведение должно оказываться тощей схемой, не позволяющей удерживать многообразие России. Если не принимать пятый тезис, то мы сознательно признаём Россию точечным объектом либо допускаем, что она представима как таковой объект. Если не принимать шестой тезис, то осмысление России оказывается ценностным манипулированием либо переформулированием тривиального – и в обоих случаях фиктивно. Если не считаться с седьмым тезисом (не считаться, не считаться, что же делать с ордами «россиеведов»), то массовое россиеведение будет неизбежно только мешать постижению и пониманию России. Если не принимать восьмой тезис, то исследование России окажется глубокой периферией постижения и даже его тупиком. * * * Приведенные соображения позволяют осуществить типологию мнимых россиеведений, а равно – сформулировать (точнее – обозначить) требования к исследовательской (в широком смысле) работе в сфере россиеведения.

------------
*Владимир Леопольдович Каганский, 1954 г.р. Участник междисциплинарных исследований, путешественник, публицист. Вед. научн. сотр.
Института национальной модели экономики, автор более 120 статей (теоретическая география, теория классификации, культурный ландшафт, россиеведение и постсоветское пространство). E-mail: [email protected]

[1] Подобные различения см.: Каганский В.Л. Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство. М.: НЛО, 2001, он же: Невменяемое пространство // Отечественные записки, 2002, № 6 (7).

[2] Парадокс краеведения состоит в том, что край заведомо частичен отнюдь не только в силу этимологии: край – часть страны, одна из нескольких частей; в силу этого тотальная комплексность краеведения никогда не может достигнуть полноты. Край, который не может быть постигнут собственным краеведением, может иногда оказаться страной – и тогда попадает в сферу страноведения. Есть и особый случай страноведения несформировавшихся (или недосформировавшихся) стран; таковы (почти) все неотличаемые от государств страны – части бывшего СССР в пределах СНГ (не только они).

[3] В той мере, в какой автор сам практикует как россиевед, он относит эти суждения и к себе: концепции географических границ и логика районирования были нами осмыслены независимо от россиеведения и до того, как Россия стала нашим предметом, темой и сюжетом; здесь не очень важно качество этих концепций, важно что они существовали и сознавались как таковые до того, как автор актуально стал заниматься профессиональным постижением России – тексты по россиеведению и библиография автора: Каганский В.Л. Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство. М.: НЛО, 2001, 576 с.

[4] Воспользуемся случаем анонсировать подготавливаемую в настоящее время к печати статью «Ситуация уникальности и понятие уникальности (сходство и сравнимость – типичность и уникальность)».

[5] Ранее этот вывод и его необходимое следствие о неизбежной немногочисленности реальных россиеведов был сделан: Каганский В.Л. Россия как ситуация исследования и понимания // Куда идет Россия? Альтернативы общественного развития. II. М.: 1995, с. 370-374.

Источник: 

Кентавр № 33 (апрель 2004)
http://www.circle.ru/kentavr/n/33/8

 

 

 

Дата первой публикации Портала "Россия" - апрель 2006 г.

Разрешается републикация любых материалов Портала

Об авторских правах в Интернете