Институт России  Портал россиеведения 

 http://rospil.ru/

 

Каталоги  Библиотеки  Галереи  Аудио  Видео

Всё о России  Вся Россия  Только Россия  

Русология   Русословие   Русославие

 

Главная   Гостевая   Новости портала   О портале    Каталог "Россия в зеркале www"

 

Мы любим Россию!

 

Россиеведение

 

Мифы о России и дух нации


Александр Горянин

 


"Нам надобно изучать свое собственное, свою
Россию - наше сердце и счастие наше".
Александр Терещенко. Быт русского народа, ч. I, СПб, 1848

 


Предисловие


Российское общество, по многим признакам, созрело для осознания того, что жить дальше с нынешним самоощущением нельзя.

Кто-то нас, доверчивых, все время ловко убеждает, что мы недотепы, совсем пропащие и все у нас не как у людей. Что у нас ужасное прошлое, кошмарное настоящее и никаких надежд на будущее. Подобные настроения устраивают многих. Устраивают левых, ибо дают повод долбить своё: “Во всем виноват антинародный режим”. Устраивают правых, которые подхватывают на свой лад: “Так будет и дальше, пока всем заправляют перекрасившиеся коммуняки”. Устраивают и множество журналистов - неустанным производством чернухи они реабилитируют (как им кажется) свое неудобовспоминаемое усердие коммунистических времен и мстят за то, что эти времена ушли.

Наши СМИ сделали все, чтобы величайшую Божью милость - мирное избавление России от коммунизма - наш народ постепенно начал расценивать как поражение (в “холодной войне”) и ужасное горе.

Жизнь в современной России можно сравнить с капитальным ремонтом в доме без отселения жильцов. Отселить их некуда, значит все зависит от понимания и восприятия происходящего. Но понимание и восприятие простого человека, доверившегося нашим СМИ, разрушено. Он живет в ощущении непрерывной катастрофы, в преддверии конца света в отдельно взятой стране. Опираясь на российские источники, о “российской катастрофе” твердят - изображая сочувствие, но со злорадной надеждой - бессчетные леворозовые и розоволевые за рубежом.

Перед нами ошибка в условиях задачи. Против слова "дано", у нас почему-то значится: Россия - страна неправильная и неудачная. Россия - сильная и смелая страна. И удивительно везучая. Мы должны избавиться от привычного, как привычный вывих, Большого Негативного Мифа о России. Этот миф возник не вчера. Он вылупился из змеиного яйца лет 250 назад, его разрабатывали многие могучие умы (вроде Смердякова из “Братьев Карамазовых”). Львиную долю негативной мифологии добавила советская власть, чья идеология строилась на очернении исторической России. “Все, кому только не лень, били отсталую царскую Россию”, - важно говорил тов. Сталин, и восторженным слушателям не приходил в голову вопрос: а как же она заняла шестую часть суши, отсталая и всеми битая?

Ни один народ на свете не обходится без мифов о своей истории, о своих национальных качествах. Эти мифы различаются в той же степени, в какой различаются сами народы.

Велики ли различия народов? На эту тему можно долго рассуждать, а можно ограничиться одним примером, что я и сделаю. Вот он. Командование Красной Армии с конца 1943 года, когда стало ясно, что предстоит воевать на территории Германии, стало очень серьезно готовиться к отражению действий немецких партизан. В русскую голову не приходило, что таковых просто не будет. Конец примера.

Велики ли различия национальных мифов? У большинства цивилизационно близких нам народов (не будем пытаться обсуждать японский, иранский или эфиопский случай) они горделивы, а порой и напыщенны. Но есть народы и страны с выражение скромной и некичливой национальной психологией. К сожалению, они вполне способны усваивать отрицательные мифы о себе - по большей части умело и намеренно сконструированные. К таким странам относится, увы, и наша.

Главная задача предлагаемой работы - показать и, по мере сил, разрушить наиболее злонамеренные мифы о России. Мифы, которые подрывают нашу веру в себя, подрывают дух нации. Пока не будет произведено изгнание этих бесов, страна обречена жить с опущенными руками.

Сегодня мы переживаем не “национальную катастрофу”, как нам внушают слева и справа, а истинное возрождение, хотя и не ведаем об этом. Во времена итальянского Возрождения люди тоже о нем не знали. Истинная картина открылась лишь их потомкам, современники же Возрождения поверили Макиавелли, объявившему Италию растерзанной и обесчещенной.

Спору нет, мы проходим трудный отрезок своей истории. В такие времена абсолютно решающее значение имеет настрой людских масс. Но именно сейчас дух российской нации пребывает (согласно как социологическим замерам, так и эмпирическому ощущению) на опасно низкой точке. Если верить опросам, всего шесть процентов россиян ощущают себя счастливыми. В немалой степени это плод работы вредоносных мифов.

Работа по разрушению мифов важна и по другой причине. Она помогает выявлению истинного образа России. Пока мы не уберем искажающие наслоения, наша родина будет оставаться, по большому счету, неизвестной страной. Неизвестной даже для нас самих.

Другую, не менее важную свою задачу я видел в том, чтобы приблизиться к пониманию механизмов, прошлых и нынешних, подрыва национального духа. Обезвредить эти механизмы можно, лишь поняв их.

Первый, краткий вариант данной работы (в виде статьи под названием “Что мы знаем о России?”) был напечатан в журнале “Новые вехи” № 1(2) за 1998 г. Расширенная версия, уже под нынешним названием, печаталась с конца 1998-го до начала нынешнего года в журнале “Грани” (№№ 187, 188, 189,190,194, 196 и 199). То, что для каждого номера писалась, по сути, отдельная статья, которую можно читать без связи с предыдущими и последующими, обернулось, при их соединении, вполне предсказуемыми структурными недостатками работы в целом. Для настоящей книги я по-новому разбил текст на главы, сделал ряд небольших дополнений и исправлений.

Автор


Содержание:

Глава I. Почему мы верим вздору?
Фактор исключительной важности
Миф о многотерпеливости
Вопрос об эндемичности либерализма нуждается в новом рассмотрении
В какую сторону бежали люди?
Большое недоразумение с русской общиной
О несчастном русском крестьянине и счастливом европейском
К вопросу о "качестве жизни" наших предков
Глава II. Источники мифов, включая неожиданные
История, писавшаяся без любви
Печальные плоды сытого легковерия
Гвельфы против холизма. Почему метался Стенька?
Роль России в истории Европы: шаг за пределы стереотипа.
Сложные последствия простых причин
Каждый народ исключителен. Исключительнее ли мы всех?
Маленькое отступление о сущности мифов
Глава III Смердяковщина или кессонная болезнь свободы?
Пораженчество сперва обращается в прошлое
Что говорит чужой опыт?
Дух нации и мрачные песни о важном
Старческое брюзжание молодых
Публицистика плохая, совсем плохая и опасная
Грядут новые времена?
Глава IV Поправки к образу России
Нам навязывают психологию обиженных
Страшный мир катастрофиста
Оглянемся и удивимся
Главное российское чудо
Если уж судьба расщедрилась
Новое общество
Другая страна
Про наш кризис
Глава V. Поучимся у Западной Европы?
Миф о добром немецком примере для России
Где уважали человеческую жизнь?
О благонравии и жестокосердии
Глава VI. Возможен ли мост над исторической пропастью?
Историческая Россия, какой она видела себя
Чувство незыблемости империи
Чувство общерусского единства
Осознание разнообразия. О нравственных стандартах
Пафос империи, магнит империи
Желанная или постылая?
Дух и самооценка российского человека 1914 года
Два самоощущения, две идентичности, два народа
Глава VII. Российский ВВП много выше, чем мы думаем
Наш экономический упадок - тоже миф
Как измерить валовый внутренний продукт России?
Веское слово Всемирного Банка
Поправочный коэффициент и бюджет России
Паритет, энергобаланс и здравый смысл
Глава VIII Образ страны - источник радости либо дискомфорта
Быть и слыть счастливым. Россия и Венесуэла в "статистике счастья"
Чернуха и политкорректность
Качество жизни и счастье как объекты исторического анализа
Кто жил комфортнее?
Гигиенический фактор
Сравним быт горожан
Глава IX. О “правильном” и “неправильном” развитии
Корни русского конституционализма
Постулаты о деспотизме стоит рассмотреть еще раз
С кого следовало брать пример?
1680-й и 1940-й
Гипотеза об антисистеме
Подводя итоги девяностых
Ссылки и упоминания
Именной указатель

 

Глава I. Почему мы верим вздору?

 


Фактор исключительной важности

Что сегодня самое важное для России? Состояние ее финансов? Промышленности? Сельского хозяйства? Энергетики? Путей сообщения? Обороны? Или, ыть может, на первом месте должно стоять что-то другое - образование, качество жизни, наука, культура, здравоохранение, экология, права человека? Как ни ажно все названное, на самое первое место следует поставить то, о чем у нас почему-то никто не вспоминает - дух нации. Когда он низок, нация страдает реуменьшенной самооценкой, пониженным самоуважением, она уподобляется организму с разрушенной сопротивляемостью (что по-научному зовется ммунодефицитом). Когда дух нации высок, никакие трудности не страшны, все проблемы решаемы, любые цели достижимы.
Дух российской нации ныне непозволительно низок - и не потому, что он объективно обречен быть таким. Напротив, по совокупности причин ему следовало быть ораздо более высоким. Путь к отметке, на которой он сейчас фиксируется, был долог. К ней вели и подталкивали не только бесспорно негативные факторы, но  сущие, казалось бы, пустяки (а на самом деле, совсем не пустяки) - вроде неудачно закрепившихся словесных клише, стереотипов, навязанных суждений,мифов. Ну, и конечно наша беспечность и наш цинизм. Большим несчастьем было и осталось отсутствие у общества представления о важности такого социальнго параметра как сила духа.
Все познается в сравнении. Некоторое время назад президент Литвы во всеуслышание пожалел, что нельзя предать суду литовского журналиста за статью под азванием “Маленькая сельская Литва смотрит на Европу, как деревня на город”. Канал НТВ сообщил об этом, дабы позабавить зрителей. На фоне развязности российских газетных шапок контраст между травоядностью заголовка и реакцией главы государства и впрямь должен был вызвать смех. А может, ледовало задуматься? Литовского президента заботит явно не “что подумают в Европе” - там о статье никто и не узнает. Его заботит иное: статья, поддерживя невыгодный стереотип, подрывает дух литовской нации. Неужели России полностью чужды подобные заботы?
Россия страдает от стереотипов и мифов о себе куда больше, чем маленькая Литва. Они тормозят и без того затянувшийся процесс пробуждения творческих ил российской нации после долгой спячки, подрывают уверенность в своих силах, сбивают настрой.на преодоление трудностей. Нелепицы, постоянно повторяемые публицистами и теледикторами, часто в форме придаточных предложений, т.е. как общеизвестные и уже не обсуждаемые истины, практически не встречают протеста - к ним привыкли. Они незримо закладываются, как константные параметры при планировании социологических исследований (сколько бы это ни отрицалось, но то, что закладывается в вопросы, закладывается и в ответы). На этот вздор, как на объективную данность, опираются публицисты”, политологи, культурологи, философы. Его кладут в основу общественно-политического прогнозирования, социальной футурологии, политических программ ряда партий. Они уже привели и еще приведут к ошибочным решениям.

То, что наше нынешнее состояние духа поддерживается во многом искусственно, проистекает чаще не от злого умысла, а от инерции и умственной лени. Эту инерцию жизненно необходимо переломить. Для того, чтобы это сделать, нужно, по примеру классического психоанализа, начинающего лечение невроза с выявления его подсознательных первопричин, обратиться к истокам явления. Нужно понять, почему Россия поверила в негативный миф о себе, поверила в собственный отрицательный портрет.

В предлагаемой работе затронуты, конечно, не все мифы о России, а лишь самые ходовые, наиболее вольно порхающие в эфире и печати. У мифов сейчас “господство в воздухе”. Мифологии научной (и наукоподобной) я касаться не буду, хотя нельзя не отметить, что свежеизготовленные мифы недолго остаются под обложками монографий, сборников и журналов с тиражами от 200 до 1000 экземпляров.

Совершенно очевидно, что вопрос о мифах - часть более общего и более важного вопроса: что мы знаем о своей стране, знаем ли мы ее? Займись сегодня кто- нибудь частотным анализом словаря отечественной публицистики, он, уверен, вскоре убедился бы, что “Россия” входит едва ли не в первую дюжину употребляемых пишущими людьми слов. Россия сегодня - главная героиня великого множества умственных упражнений, политических сценариев, художественных плачей и безответственных заявлений, причем каждый автор дает понять, что уж кто-кто, а он знает предмет досконально. Я ничуть не удивился, услышав, например, как телеведущий Ю. Гусман сказал с экрана накануне президентских выборов 1996 года: “Это на цивилизованном Западе к выборам относятся спокойно - у них тысячелетняя демократия. Хартия вольностей, “я не согласен с вами, но готов умереть за ваше право это говорить” и прочее. Россия - совсем другое дело, то, что могут себе позволить они, не можем мы”. Не сильно удивил и парижский корреспондент “Нового времени” А.Грачев, разъяснивший нам, что главное в нашей истории - это “труднообъяснимое для других народов долготерпение, рабья покорность и смирение русского народа” (“Кто наложил на Россию проклятье?”. Журналист, №1, 1997).

Так как каталог мифов велик, для начала рассмотрим два процитированными начнем с последнего.

Миф о многотерпеливости

Сама возможность существования мифа о терпении и покорности русского народа - вещь довольно странная. Спросим у себя хотя бы следующее: чего ради коммунисты создали такую беспримерно мощную карательную машину, такую неслыханную в мировой истории тайную политическую полицию и с их помощью умертвили десятки миллионов своих же сограждан? Неужели из чистого садизма? Вряд ли. Может, с целью уменьшить толчею на стройплощадке коммунизма? Непохоже.

Я слышал, правда, и такой ответ: всякий тоталитаризм держится на поиске врага и устрашении, вот коммунисты и устрашали. Данная гипотеза плохо вписывается в подлинные события советской эпохи. Запугивание действенно, если доводится до сведения каждого. Таким оно было в гражданскую войну, когда большевики печатали в газетах и вывешивали на заборах списки расстрелянных и взятых в заложники. Но когда душегубы начинают действовать предельно скрытно, существование концлагерей (не говоря уже о числе казнимых) становится государственной тайной, репрессии яростно отрицаются, а официальное искусство и идеология изо всех сил изображают счастливую, жизнерадостную и практически бесконфликтную страну, это означает, что запугивание отошло на второй план, а на первом встала другая задача - истреблять тех, кто враждебен воцарившемуся строю, кто сопротивляется либо способен и готов к сопротивлению, кто ждет или предположительно ждет своего часа. С помощью самого чудовищного в истории “профилактического” террора коммунисты тайно ломали потенциал народного сопротивления.

Не ясно ли, что для целей простого устрашения количество жертв этого террора было бесконечно избыточно? Приходится признать: сила карательного действия вполне адекватно отразила силу и потенциал противодействия. Это противодействие редко прорывалось на поверхность, не имело шанса заявить о себе, быть услышанным и увиденным. Чем дальше, тем оно болше становилось подспудным, пассивным, инстинктивным, но коммунисты все равно не смогли его одолеть - ни во времена коллективизации, ни во времена “бригад коммунистического труда”. Сколь бы долог ни был путь коммунистов к поражению, этот путь был предопределен именно тотальным “сопротивлением материала”.

Загнанное внутрь, сопротивление вылилось в формы неосознанного саботажа, превратив все затеи большевистских вождей в пародию и карикатуру на первоначальный замысел. Оно отразило процесс постепенного тканевого отторжения Россией большевизма из-за их биологической несовместимости. “Сопротивление материала” во всех его формах отменило саму возможность коммунизма. В конечном счете, именно оно - не иностранные армии, как в случае Германии, Италии или Японии -вернуло в Россию свободу.

Но может быть период строительства “измов” как-то нетипичен для нашей истории? Что ж, давайте вернемся к истокам этой строительной деятельности, к событиям 1917 года и порожденных ими долгой гражданской войны. Кровавость этого периода также едва ли говорит о тяге ее участников к непротивлению. Никак не свидетельствует о такой тяге и гражданская война 1905-07 годов. Весь российский XX век можно рассматривать как продолжение и развитие событий этих двух непримиримых гражданских войн 1. Основы (если так можно выразиться) поражения коммунистов были заложены во время “главной” гражданской войны 1917-20 годов.

Большевистское руководство было убеждено, что их военную победу (на которую они поначалу мало надеялись) увенчает появление принципиально нового общества - общества без товарно-денежных отношений и вообще денег. Новое общество не будет ведать “имущественного рабства”, в нем исчезнет институт наследования, мгновенно отомрут необоснованные потребности и, самое главное, будет действовать строжайшая система учета и распределения всего и вся. Эта система выявит точные соответствия, эквиваленты трудовых усилий, например, врача и пастуха, чтобы каждый был вознагражден в соответствии с затраченными усилиями. И всем станет хорошо. Но ни к чему подобному, как мы знаем, военная победа большевиков в гражданской войне не привела, оставшись военно-карательной, террористической победой.

С точки же зрения собственных идеалов, коммунисты закончили гражданскую войну тяжелейшим поражением - нэпом. Они просто не совладали с населением страны. Нэп уже сам по себе означал крушение коммунистического проекта. Вся дальнейшая история СССР представляла собой сочетание слабеющих попыток воскресить этот проект (во все более редуцированных версиях) с оппортунистическим приспособлением власти к наличному народу. Хотя, конечно, и народа к власти - никуда не денешься.

Встречное приспособление народа позволило коммунистам - через четыре десятилетия после захвата власти! - пойти на ощутимое сокращение размаха деятельности своей кара,-тельной машины. К тому времени она перемолола значительную часть населения страны, но, как мы теперь хорошо знаем, так и не сумела сделать коммунизм необратимым. ;

ХХ-й век не уникален в истории России. Сколько ни углубляйся в наше прошлое, к какому его отрезку ни обратись, постоянно бросается в глаза, особенно на фоне остальной Европы, действие фактора, который писатель Трифонов вынес в заголовок своего исторического романа. Имя этого фактора - нетерпение. Россия - едва ли не мировой чемпион по части народных восстаний, крестьянских войн и городских бунтов.

Непокорность отличала не только низы общества, но и его верхи. Как выразилась ветеран Радио “Свобода” Фатима Салказанова, “списки сибирских ссыльных за последние два века доказывают, что российское общество всегда противостояло авторитарной власти” (Русская мысль, 6.11.97). Вникая в подробности политических и общественных столкновений и противостояний почти на всем протяжении отечественной истории, видишь, что они почти неизменно разгорались именно на почве нетерпеливости (может быть, даже чрезмерной) русских. Мы - народ, мало способный, сжав зубы, подолгу смиряться с чем-то постылым, если впереди не маячит, не манит какое-нибудь диво. Когда же наш предок видел, что плетью обуха не перешибешь, а впереди ничто не маячило и не манило, он уезжал, убегал искать счастья в другом месте.

Кстати, именно эта черта русского характера сделала возможным заселение исполинских пространств Евразии. Как писал историк Л.Сокольский (“Рост среднего сословия в России”, Одесса, 1907), “бегство народа от государственной власти составляло все содержание народной истории России”. Будь русский народ терпеливым и покорным, наша страна осталась бы в границах Ивана Калиты и, возможно, развивалась бы не по экстенсивному, а по интенсивному пути. В школьные учебники истории как-то не попал тот факт, что земли на Севере, Северо-Востоке, за Волгой, за Камой, к югу от “засечных линий” - короче, все бессчетные “украины” по периферии Руси - заселялись вопреки противодействию, московской власти, самовольно. В 1683 дело дошло до царского указа об учреждении “крепких застав” против переселенцев, но и эта мера оказалась тщетной. Государство шло вслед за народом, всякий раз признавая свершившийся факт. “Воеводы вместо того, чтобы разорять самовольные поселения, накладывали на них государственные подати и оставляли их спокойно обрабатывать землю” (А.Дуров, “Краткий очерк колонизации Сибири”, Томск, 1891).

Помимо невооруженной крестьянской колонизации была колонизация вооруженная, казачья. Заповедь “С Дона выдачи нет”, да и вся история казачества, этого глубоко русского феномена, слишком известны, чтобы об этом рассказывать здесь. Отдельную главу нашей истории составляет трехвековое сопротивление миллионов (миллионов!) старообрядцев всем попыткам заставить их перейти в официальную конфессию.

Восстания и крестьянские войны имели место, конечно, и в Европе, но в целом народы стиснутых своей географией стран проявили за последнюю тысячу лет неизмеримо больше долготерпения, послушания и благоразумия, чем мы; Они научились ждать и надеяться, класть пфениг к пфенигу, унавоживать малые клочки земли и выживать в чудовищных по тесноте городах. Они стерпели побольше нашего - стерпели огораживания, “кровавые законы”, кромвелевский геноцид, истребление гугенотов, гекатомбы Тридцатилетней войны, они вырыли еще до всех механизации почти пять тысяч километров (это не опечатка!) французских каналов и вытесали в каменоломнях баснословное количество камня ради возведения тысяч замков, дворцов и монастырей для своих господ, светских и духовных. Они и сегодня не идут на красный свет даже когда улица пуста.

Именно в европейской истории мы сталкиваемся с примерами “труднообъяснимого” (как выражается г-н Грачев) смирения и покорности. Труднообъяснимого именно с русской точки зрения. Особенно поразил меня, помню, один английский пример - и не из “темных веков”, не из времен первых “огораживаний”, а из XIX века. Герцогиня Элизабет Сазерленд (Sutherland) вместе со своим муженьком, маркизом Стаффордом, добившись прав практически на все графство Сазерленд площадью 5,3 тыс. кв. км, изгнала оттуда (около 1820 года) три тысячи многодетных семейств, живших там с незапамятных времен. И эти люди покорно ушли!

2 Казалось бы, скандальнейший факт, заслуживающий попасть в европейские хрестоматии по общественным наукам и учебники социальной истории. Ан нет! Если вы хотите докопаться до подробностей, не могу вам предложить ничего более доступного, чем прочно всеми забытая книга швейцарского экономиста, современника этих событий Жана Шарля Сисмонди “Этюды политической экономии” (Jean Charles Leonard Simonde de Sismondi Etudes d'economie politique. Paris, 1837). Данный факт не показался Западной Европе скандальным потому, что мало кто в мире обладает такими запасами послушания, как ее жители. Где уж нам.

Мы уже не услышим народные голоса прошлого, они не расскажут, каково им было в жизни. Поэтому не возьмусь выносить суждение, какой народ был удачливее. Нет у меня и ответа на вопрос, хорошо или плохо то, что нас, русских, так и не выучили ходить по струнке. Но есть и нечто, не подлежащее сомнению: заявления о покорности “вечно страдающего” русского народа, которые и по сей день нет-нет, да и всплывают брюхом вверх то в одном, то в другом журналистском тексте, можно объяснить лишь невежеством заявителей.

Вопрос об эндемичности либерализма нуждается в новом рассмотрении

Второй почти общепринятый, почти не обсуждаемый постулат гласит: в России никогда не знали прав и свобод человека, независимой печати, независимого суда, “тысячелетней демократии” и прочих благ либерального общества, личность у нас всегда была бесправна перед лицом государства, в счастливой же Европе права человека лелеются с древности.

Углубление в древность отняло бы слишком много места, так что пропустим череду утомительных, малогигиеничных (в незнакомой с баней Европе) и кровавых веков борьбы между монархами и баронами за привилегии. Красивы эти века только в кино, да и права народных масс от этой борьбы приросли ненамного. Но зато уж, думаем мы, едва Великая Французская революция провозгласила “Декларацию прав человека и гражданина”, всякая личность сразу же оказалась огражденной от произвола. Но вот после принятия замечательной декларации прошло без малого полвека, и в 1834 в Париже произошло выступление, не слишком мощное, республиканцев против Луи Филиппа. У дома 12 по улице Транснонен был ранен офицер, и в наказание все жители дома, включая женщин и детей были зверски убиты. (Многие вспомнят литографию французского художника О.Домье, отразившую эту бойню.) В России 1834 года такое, согласимся, было совершенно невозможно.

В 1858, после покушения на Наполеона III, во Франции был принят закон “О подозрительных” (известный еще как “Закон Эспинаса”). Париж и крупные города очистили от лиц, имевших несчастье не понравиться полиции. На места была спущена разнарядка раскрыть в каждом из 90 департаментов заговоры с числом участников не менее 10, замешав в них всех заметных недоброжелателей монархии. “Заговорщиков” без суда отправили в Кайенну и иные гиблые места. Возможность защиты или обжалования исключалась. Европа отнеслась с пониманием: как-никак, это было уже третье покушение на Наполеона III. В России 1858 года подобное также было бы совершенно невозможно. Стало, правда, возможно в ленинско-сталинском СССР.

Следует ли отсюда, что в России тогда царила терпимость, а в Европе - тирания? Нет. Следует лишь то, что нынешнюю европейскую модель демократии, уважения личности и гарантий от произвола нельзя проецировать даже в прошлый век (простите, уже в позапрошлый), а тем более считать ее, как Ю.Гусман, тысячелетней. Данная модель сложилась буквально в последние десятилетия. Уже с трудом верится, что еще сравнительно недавно, 8 февраля 1962, в Париже был возможен "Кровавый четверг” - совершенно чудовищный расстрел (никаких резиновых пуль!') мирной уличной демонстрации. Отдадим прогрессу должное: сегодня, 39 лет спустя, такое в Париже уже кажется немыслимым.

Великая Французская революция провозгласила права и свободы, в чем ее великая и вечная заслуга, однако превращение этих превосходных идеалов в повседневную для большинства людей реальность заняло примерно век и еще три четверти. Приведенные эпизоды показывают, каким трудным и непрямым был этот процесс.

Но вот что любопытно. Россия, как утверждают, пребывала вне этого процесса, а ведь либерализация жизни шла и в ней, проявляясь не только в меньшей, чем во Франции и прочей Европе жесткости государственной машины, но и атакой сфере, как свобода прессы. Для тех, кто привык думать, будто до 1905 года в России было неведомо такое понятие, как свобода слова, что русская печать была “под пятой царской цензуры”, приведу два фрагмента совсем иной картины.

В 1867 году журнал М.Каткова “Русский вестник” начал многолетний поход против военной реформы, проводившейся министром Милютиным под патронажем царя Александра II; в 1871 группа оппозиционеров специально для этого основала газету “Русский мир”. Были привлечены бойкие перья и немалые деньги. В оппозиции реформам выступила целая плеяда славных генералов, в частности князь Барятинский (тот самый, что пленил Шамиля), храбрец Черняев (с 2-тысячным отрядом и 12 пушками на свой страхи риск взявший штурмом Ташкент с его 30 тысячами защитников и 63 пушками), колоритный Фадеев (реорганизатор армии египетского хедива, а затем черногорской армии), варшавский генерал-губернатор Коцебу, шеф жандармов Шувалов, известный военный публицист Комаров. Все они держались мнения, что пуля дура, а штык молодец, называли реформы Милютина либерально-канцелярскими, ввергающими армию во “всесословный разброд”, уверяли что подрываются основы могущества и благоденствия страны, которая, мол, потому всегда и побеждала, что не копировала Европу (а Крымская война - досадная неудача, ничего не доказывающая). Вопросы обсуждались резко и открыто. Ростислав Фадеев, в частности, нападал не только на военную, но и вообще на все реформы Александра II. В глазах читателей Милютин гляделся штабной крысой рядом со своими картинными оппонентами. Итог был таков: 14 лет самых ожесточенных нападок “согнули”, как говорили потом, всю реформу.

Не только военное ведомство боялось прессы. “Записки” Лотара Швейница, германского посла в Петербурге в 1876-93, освещают фактическое бессилие русского правительства “защитить свою внешнеполитическую линию от разнузданных нападок собственной прессы”, постоянно затевавшей антигерманские кампании3 . О “послушной” русской печати могут рассуждать лишь люди, никогда не листавшие газетной подшивки былых времен.

Другим шагом Россиик правовому государству стало появление в ней в 1864 суда присяжных (для сравнения: в Германии - в 1848, Италии - в 1865, Австрии - в 1866, Испании - в 1888). Полную, и даже чрезмерную, независимость русского суда явил миру в 1878 приговор по делу террористки Веры Засулич, ранившей петербургского градоначальника. Она была оправдана.

Хорошо, слышу я, пусть Россия и расширяла свободы своих подданных, но она при этом продолжала имперские завоевания, душила борьбу поляков за независимость. Что ж, это одновременно и правда, и миф - миф об извечном русском империализме, об уникальной имперской устремленности России. Любопытно отношение к этому мифу. Либеральные авторы с ним обычно согласны, а некоторые (как, например, украинские журналисты и писатели, выступающие в российских СМИ) к нему еще и неутомимо возвращаются. Имперская Россия - частый сюжет писем читателей (почти всегда одних и тех же читателей) в “Новом времени”, “Огоньке”, “Итогах”, “Общей газете”. Что же до красных, они этот миф яростно отвергают, утверждая, что все (ну, почти все) народы присоединились к русскому брату добровольно. И хотя опровергают они его невпопад, т.е. нисколько не опровергая, миф от этого не перестает быть мифом.

Истина же состоит в том, что ничего исключительного в русском империализме не было. Да, именно в годы своего приобщения к правам и свободам Россия совершила и самые большие захваты, покорив в 1864-81 Среднюю Азию. Ни о какой “добровольности” речь здесь не шла. Дело, однако, в том, что страны парламентской демократии вели себя точно так же. Именно в это семнадцатилетие Англия воюет в Афганистане, Эфиопии и Китае, оккупирует Египет, захватывает Базутоленд, Фиджи и Кипр, прибирает к рукам Золотой Берег в Африке и Малайю; Австро-Венгрия аннексирует Боснию; немцы отнимают у датчан Шлезвиг-Гольштейн, а Лотарингию с Эльзасом - у Франции;

Франция отнимает у итальянцев Савойю и Ниццу, делает своими колониями Тунис, Таити, весь Индокитай, воюет в Мексике; США делают неудачные попытки прибрать к рукам Корею (черед Филиппин придет позже); Япония отнимает у Китая острова Рюкю; маленькая Бельгия прибирает к рукам огромное Конго, крошка-Голландия - исполинскую Индонезию. И даже поляков Россия давила ничуть не сильнее, чем австрийцы давили итальянцев, а англичане - ирландцев. Ни одну страну нельзя судить вне контекста времени и по более поздним, не имеющим обратной силы, законам. Упомянув поляков (их отношение к России знаменито особой пристрастностью), процитирую польского эмигрантского публициста Юзефа Мацкевича. Он характеризует старую Россию времен своей юности как либеральное государство, поясняя: “демократия - это еще не свобода, это пока только равенство. Свобода '-. это либерализм... Нельзя сказать, чтобы царская Россия была государством, основанным на общественной несправедливости. Справедливости можно было добиться иногда скорее, чем в какой-нибудь сегодняшней демократии”.4

4 Юзеф Мацкевич, “О сказочном" времени”. Новый Журнал (Нью-Йорк), №67, 1962. ' ' -'

Ну хорошо, говорит скептик, не буду судить русский XIX век слишком строго (опять же, великая литература, великая музыка), но заглянем в какой-нибудь ХV-й или ХVI-й! Воображаю, какой там мрак и ужас! Хотя мрака, ужаса, кровопусканий и жестокости в русской истории (исключая наше столетие) неизмеримо меньше, чем, скажем, в английской или немецкой, пока воздержимся от увлекательных сравнений. Те же, кто захотят узнать, до какой степени оболганы вышеназванные века, найдут много интересного в статье знатока этого периода А.Янова “Российские либералы против русской истории” (Дружба народов, №11, 1996). Его выводы тем убедительнее, что сам он, говорят, имеет репутацию человека, “не замеченного в симпатиях к России” (невротические авторы “Молодой гвардии” и “Завтра” даже зовут его “русофобом”). Так вот, Русь именно XV века была, по характеристике Янова, “европейским и либеральным государством, едва ли не самым политически прогрессивным в тогдашней Европе... превратилась в один из важнейших центров мировой торговли”. Она начала “на поколение раньше других... борьбу за церковную Реформацию”.

В какую сторону бежали люди?

Либеральная школа (на самом деле радикальная) сумела внушить слишком многим, что история у нас жуткая и что Россия это такое место, где всегда было плохо. Ой ли? Понять, хорошо или плохо было в данной стране, довольно просто. Надо выяснить, стремились в нее или нет. И что же? В Россию, а до того - в русские княжества, стремились всегда. Родословные пестрят записями вроде: “Огаревы - русский дворянский род, от мурзы Кутлу-Мамета, выехавшего в 1241 г. из Орды к Александру Невскому”; “Челищевы - от Вильгельма (правнука курфюрста Люнебургского), прибывшего на Русь в 1237 г.”; “Хвостовы - от маркграфа Бассавола из Пруссии, выехавшего в 1267 г. к великому князю московскому Даниилу”; “Мячковы - от Олбуга, “сродника Тевризского царя”, выехавшего к Дмитрию Донскому в 1369 г.”; “Елагины - от Вицентия, “из цесарского шляхетства”, прибывшего в 1340г. из Рима в Москву, к князю Симеону Гордому” и так до бесконечности.

Во времена ордынского ига (ига, читатель!) иностранцы идут на службу к князьям побежденной, казалось бы, Руси. Идут “от влахов”, “от латинов”, “от ляхов”, “от литвы”, “от чехов”, “от свеев”, “из Угорской земли”, “из немец”, “из Царьграда” и, что поразительно, из Орды. Переселения простых людей не отразились в “бархатных книгах”, но несомненны. С XI века в Киеве, Новгороде, Владимире известны поселения армян и грузин, в Москве уже в XV веке были греческая и польская (Панская) слободы, в XVII возникла грузинская, не переводились персияне, турки и “бухарцы” (в седьмой главе “Евгения Онегина” последние названы среди постоянных московских персонажей). В русские пределы сознательно переселялись целые народы: между 1607 и 1657 переселились из китайской Джунгарии калмыки, а после русско-турецкой войны 1806-12 переселились гагаузы. Вслед за Столбовским миром с Швецией на русские земли устремляются “из-под шведов” водь, ижора и карелы. И уже почти не в счет (а собственно, почему?) сотни тысяч “чиркасов запорожских” - по- нынешнему, украинцев, бежавших из Сечи на российские земли, начиная с 1638. Во все достатистические века в Русь-Россию непрерывно вливались народные струйки с Балкан, Кавказа, из Персии, при-дунайских земель, Крыма, Бухары, германских княжеств, из Литвы, не говоря уже о славянских землях. Имей мы родословные древа, уходящие вглубь веков, почти каждый нашел бы кого-то из этих людей среди своих предков.

Появление, с ХVIII века, статистики позволяет называть уже почти точные цифры. Скажем, число немцев, въехавших в Россию при Екатерине II, чуть не дотянуло до ста тысяч, а за 87 лет между 1828 и 1915 к нам вселилось, ни много, ни мало, 4,2 млн иностранцев, больше всего из Германии (1,5 млн чел.) и Австро-Венгрии (0,8 млн)5. Вообразите число их потомков сегодня! К началу Мировой войны 1914 года Россия была вторым, после США, центром иммиграции в мире - впереди Канады, Аргентины, Бразилии, Австралии. В Россию переселялись греки, румыны, албанцы (“арнауты”), болгары, венгры, македонцы, хорваты, сербы, черногорцы, галицийские и буковинские украинцы, чехи, словаки, все те же немцы, китайцы, корейцы, персы, турецкие армяне, ассирийцы (айсоры), курды, ближневосточные арабы-христиане. Вне статистики остались переселявшиеся в собственно-Россию жители ее окраин - прибалтийских и кавказских губерний, русского Туркестана, Бухарского эмирата, Великого княжества Финляндского, поляки и литовцы Царства Польского.

5 В.М.Кабузан, “Русские в мире", СПб, 1996, табл.17.

Россия всегда притягивала к себе людей, в пугало ее превратил коммунизм. Он же сделал все, чтобы очернить ее прошлое. Общее впечатление от русской истории, выносимое из школы (до сих пор!), таково, что наш рядовой читатель легко верит любому мрачному вздору о России.

Большое недоразумение с русской общиной

Перейдем к мифу ни отрицательному, ни положительному, а просто ошибочному, к мифу об общине. Община - любимица изрядной части современной российской публицистики, священная корова политических деклараций некоторых партий. Общинность, внушают нам, есть родовой признак нашей национальной души, русский способ жизни. Среди базовых констант, которые берутся в расчет при социальном прогнозировании и в политической футурологии, часто фигурирует и наша якобы общинная психология.

Но сперва маленькое отступление. Из какого сора у нас растут, не ведая стыда, россиеведческие теоретизирования, я понял, прочтя однажды в “Общей газета” якобы письмо якобы из Пензенской области. “Вот сейчас все говорят: фермер спасет российскую, деревню. Америку, там, Голландию по ТВ показывают. Счастливые коровы... Но у нас в Пензе не Америка и не Голландия, у нас 7-8 месяцев в году зима... Вот почему для крупного товарного производства в деревне нужна масса техники и масса народа в одном кулаке (имеется в виду не тот кулак, которого ликвидировали как класс, нет, это ласковая метафора для председателя колхоза - А.Г.)... Всегда в России мужики общиной жили. Коль нужда заставит, помогали друг другу. Трудно средь бескрайних снегов одному выжить”. Выдержки из этого удивительного сочинения торжествующе, приводились затем в качестве народного гласа, в частности публицистом В. Сироткиным.

То, что текст родился в Москве, было ясно без слов. Пензяк не напишет про восьмимесячную зиму. Поражало другое: каков же уровень познаний о своей стране имеет скромный труженик идеологической обслуги коммунистов- аграриев, сочинявший этот текст? Да и в редакции газеты никто почему-то не вспомнил, что так долго зима длится разве что в Готхобе, столице Гренландии, никак не в Пензе. А ведь все свои выводы о том, что в России могут выжить (любимое словцо) только колхоз, община и госсобственность на землю, наш ряженый поселянин и ему подобные авторы выводят из постулата, будто у нас этого требует сама природа. Дескать, Россия - страна приполярная, зона рискованной агрикультуры и так далее. Эта фантастическая климатология потребует отдельного, не впопыхах, разбора, чем мы займемся позже, а пока что обратимся непосредственно к общине.

Публицисты из бывших доцентов “научного коммунизма” (от латинского commune - община) страстно хотят доказать склонность России к выдуманному идеалу, давшему имя их былой специальности, и создать этим себе ретроспективное алиби. Противопоставляя “русскую общинную психологию” западному индивидуализму, они делают вид, будто речь идет о предмете настолько бесспорном, что обсуждать его излишне. Однако неосторожные детали частенько выдают, что понятие об общине у них довольно смутное. Примерно такое: как пришли, мол, славяне на приполярную Русскую равнину, так и порешили выживать среди бескрайних снегов коллективными хозяйствами за счет взаимовыручки. С тех пор и по сей день на Руси стихийный общинный социализм. Один за всех, все за одного.

На деле же, как естественная форма народной самоорганизации для совместной борьбы с природой, община в России сошла на нет еще до появления самого слова “Россия”. Наш блестящий этнограф дореволюционной школы академик Д.Зеленин посвятил уцелевшим формам коллективного, общинного поведения крестьян раздел “Общественная жизнь” в своем капитальном труде “Восточнославянская этнография”. В предисловии он подчеркивает, что его труд писался в начале 20-х гг. на материалах “второй половины XIX.начала XXв”. И уже тогда эти формы были этнографическим эхом.

Самое ценное в общине, старинная “толока” или “помочь” (т.е. коллективная работа односельчан для выполнения трудной или спешной общей задачи) сохранилась, пишет Зеленин, лишь в форме таких отзвуков, как опахивание деревни при болезнях скота или постройка за один день “обыденного храма" во время моровых язв. “Лишь кое-где у белорусов” сохранилась бесплатная работа соседей в пользу погорельца или немощного.“Нынешние” же (для нас - вековой давности) случаи коллективной работы он описывает так: “Ее устраивают только люди зажиточные, пользующиеся влиянием в обществе. Обычно на толоке людей прельщает обильное угощение, которого у бедняков не бывает. К этому прибавляется и стремление оказать услугу влиятельному человеку. Нередко толока обходится хозяину дороже, нежели найм рабочих”. Иногда “работающих привлекает не только угощение, но также и взаимные обязательства, связанные с такими услугами” (т.е. порождая обязательства, каждый вправе рассчитывать на “отработку” в разных формах), и “в обоих случаях работа, в которой участвуют ради более или менее богатого угощения с вином, завершается праздничным пирогом и танцами”6. Картина, что и говорить, мила воображению, но где тут та община, в которую объединяются ради выживания перед лицом безжалостной природы?

Можно, конечно, объявить приметами такой общины любые этнографические детали быта, порожденные тем, что односельчане име-дот общие интересы,, должны как-то общаться и взаимодействовать, улаживать споры. Можно объявить ими каждое проявление милосердия к сиротам и вдовам, любые посиделки, где работа совмещена с разговорами и забавами, все развлечения сельской молодежи .и т.д. - но такое есть везде в мире, где сельская жизнь еще сохраняется, а говорить об общине оснований давно уже нет.

6 Д.К.Зеленин, “Восточнославянская этнография". М-. 1991,стЕ;362. ,'. ,,

Так на какую же возлюбленную русским народом вековечную общину ссылаются сегодня наши народоведы? Я теряюсь в догадках. Низовые общественные структуры .ХIV-ХVII веков, удобные власти и поощрявшиеся ею как инструмент извлечения податей и решения государственных задач, включая военные, никакого отношения к “взаимовыручке перед лицом суровой природы” также не имели. Эти структуры - они, кстати, вовсе и не именовались “общиной” - строились по принципу круговой поруки, были рычагом утеснения и контроля. Скажем, “Приговор” (т.е. постановление) Земского собора 1619 года фактически прикреплял посадских людей к месту жительства тем, что уход любого увеличивал размер доли налога оставшихся. Оставалось лишь убегать, что и делалось.

Переход от посошного (в “соху” могло входить разное количество деревень, дворов, людей и пашни) к подворному обложению, а затем к подушной подати должен был, казалось, знаменовать собой окончательную смерть традиционной общины. И в самом деле, все, что напоминало о ней, исчезает из русских правовых актов, пока вдруг ее заново не “открыл” в 1847 ученый немец барон Франц Август фон Гакстгаузен-Аббенбург. Изучая жизнь государственных крестьян, он выяснил, что общность полей (первый признак общины) действительно исчезла “еще в домосковскую эпоху”, но “в конце XVIII века под влиянием фискальной политики правительства” возродиласъ вновь. “В конце XVIII века” - то есть после указа Екатерины II от 19 мая 1769, касавшегося государственных крестьян.

Нет, этот указ не повелевал воскрешать какие-то старозаветные обычаи. Он лишь предписывал, что ответственность за подушные подати ложится не на каждую “душу”, а на старост, избираемых этими душами. В случае же образования недоимок и неуплаты их в годовой срок старост и выборных полагалось забирать в города, держать под караулом и употреблять их в городовые работы без платежа, доколе вся недоимка не будет погашена. Такие правила игры понемногу вернули и круговую поруку, и правило, по которому желающий покинуть деревню должен был найти себе заместителя. С годами тяжесть именно подушной подати вернула общность полей (т.е. они стали общей собственностью - подобно тому, как хозяином квартиры в кооперативном доме является не ее житель, а кооператив), а затем и уравнительные “переделы”, т.е. перераспределение участков между дворами по требованию кого-то из общинников в зависимости прибавления или убыли едоков. Так что барону осталось лишь приехать и сделать свое этнографическое открытие.

Кстати о переделах. Поклонники социализма вольны усмотреть в них социалистический идеал справедливости (во-первых, не позволить никому разориться настолько, чтобы быть согнанным с земли, а во-вторых, не позволить, чтобы кому-то стало намного лучше, чем соседу), но даже эта версия не в силах объяснить переделы суровостью нашей природы. Это было отступление крестьян под напором алчной власти, вынужденная самооборона. Кстати, несмотря ни на что, к подобному “социализму” склонилась далеко не вся сельская Русь, едва ли не преобладали местности, где переделы так и не привились.

Указ 1769 года был хоть и важным, но не главным шагом к насильственной “общинизации” страны. Решающая заслуга тут принадлежала генералу П. Д. Киселеву. Реформируя управление казенными, удельными и временно обязанными крестьянами, он начал в 1838 внедрять в жизнь свое “Положение об устройстве быта государственных крестьян” - смесь археологических обычаев и придуманных форм. Уже первые слухи о готовящихся нововведениях сильно встревожили тех, чей быт желал “устроить” Киселев. Как пишет историк русского частного права В.Леонтович, под влиянием этих слухов “зажиточное крестьянство стало переходить в городское состояние”. Пуще всего люди боялись “введения общественной запашки [т.е. упразднения семейных участков и слияния их в единое поле; не путать с общностью полей - А. Г. ]. Это явно противоречит предвзятому мнению о том, что “великороссам присуще врожденное стремление к коллективизму””.7

7 В.В.Леонтович, "История либерализма в России”, М., 1995, стр. 159

Общественной запашки, конечно, не ввели, и все же новшества Киселёва в деле “устройства быта”, а точнее, насильственной общинизации крестьянства можно рассматривать как первое, хоть и разбавленное, издание колхозов. Эти новшества встретили повсеместное сопротивление, а в Приуралье, Поволжье, губерниях Севера и на Тамбовщине вызвали настоящие бунты с участием полумиллиона крестьян, желавших управляться на своей земле без диктата общины. Однако упорство государственной машины сделало свое дело: в течение двух десятилетий - как раз к реформе 1861 года - новые правила были внедрены. Творцы же реформы (Киселев среди них) решили: пусть на переходный период, т.е. до полного выкупа земли, киселевская организации сельской жизни станет обязательной и для бывших помещичьих крестьян. Говоря об этой новоявленной, только что сконструированной общине, выдающийся государствовед конца прошлого века Б.Н.Чичерин выразился предельно ясно: “Ее вызвали к жизни потребности казны”. Закрепленная юридически, она со временем стала словно в насмешку считаться “традиционной русской общиной”.

В пореформенной общине, а точнее, в “обществе” совместились разные роли: юридического лица, владеющего землей; ответчика за подати и иные повинности; производителя общественных работ; самоуправляющейся социальной ячейки и двух (“сельское общество” и “волостное общество”) низших административных единиц. Руководство “обществом” обычно захватывал особый тип людей, хорошо известный затем по колхозным временам. Их все очень устраивало. И государственную власть все очень устраивало. Власть всегда предпочитает, когда есть возможность, не возиться с отдельными людьми, пусть возится “мир” (“мiр”), связанный ответственностью всех за каждого. Удобно оказалось, на беду, и многим общинникам, людям дюжинным и опасливым, часто (не всегда) удобно было лодырям и пьяницам. Не удобно только самым предприимчивым. Они общину ненавидели, но почти никогда не могли завоевать в ней 2/3 голосов, необходимых для превращения общинной собственности в частную.

Окончательно оформившаяся между 1861 и 1917 община - совсем не то, что воспевают современные коммунофилы. За что-то хорошее, нашенское, искони бытующее они принимают поздний, навязанный, в кабинетах измышленный институт. Считать такую общину высоким порождением нашего народного духа - просто досадное недоразумение. Прочтите 168 статей из “Общего положения о крестьянах” 1861 года, этот подробнейший план устройства и функционирования “сельских обществ и волостей”, и вам все станет ясно. Бюрократический генезис общины был тогда очевиден всем, жаль, что забыт ныне. Хотя скажем и то, что “Положение” усилило роль такого демократического института, как сельский сход, и когда, начиная с 1905 года, в России стали происходить демократические выборы, крестьянам не надо было объяснять, что это такое8.

И все же, подытоживая то, что мы знаем об общине в издании 1838-1917 годов, нельзя не увидеть, что по большому счету она была чужда и тягостна русскому народному духу. Мой дед Ефим Иванович Рычажков, из крестьян Дубово- Уметской волости Самарского уезда Самарской губернии, и на десятом десятке не забыл усвоенную в отрочестве поговорку: “Где опчина, там всему кончина”. Общину, ее старшин, “мирские повинности”, методы ведения схода и подготовки решений (“приговоров”) он знал не из книг народников, и поэтому, в 1897-м, едва шестнадцатилетним, подался ото всего этого рабочим на железную дорогу. А его дядя -кажется, Илья Демьянович (писался Рычашков) -так повздорил со сходом, что, махнув рукой на свой пай, ушел пешком в Москву. И не прогадал. К 1908 году он уже имел шелкоткацкую фабрику в деревне Следово Богородского уезда под Москвой и “раздаточную контору” в Верхних торговых рядах (ныне ГУМ).

Говоря о советских временах, этнолог В Лишков подчеркивает: “Советский человек был очень частным человеком, и именно это обстоятельство пропустила наша экспертиза, увлекшись анализом-мира пропаганды и верхушечных установок”9. Даже немного странно, что это надо кому-то доказывать. Всякий, кто наблюдал жизнь не из кабинетов Старой площади, знает, что русские хоть и участливы, но при этом до такой степени не коллективисты, что это можно рассматривать как врожденное народное свойство (известный недостаток, если хотите). Кто это не учитывал, всегда обжигался -как Александр I с его “военными поселениями”, задуманными по образцу коммун. Провал усилий сделать коллективное сельское хозяйство рентабельным был наиболее явным именно в РСФСР. Не во всех прочих республиках колхозы оказались столь же безнадежной затеей. Форм вполне успешного общинного хозяйствования в мире не так уж мало и сегодня. Это мексиканские “коммуны” и “эхидо”, израильские “кибуцы”, японские “сонраку”, шведские “коллективы”, итальянские “арки”. В России же, как было упомянуто выше, не выжили даже полезные пережитки общинной жизни, подобные узбекскому хашару или белорусской толоке.

8 Впрочем, и их предкам, даже далеким, также не надо было объяснять, что это такое. Для Руси-России всегда было характерно обилие выборных должностей. Соответствующая фактография обобщена в книге В.Н.Белоновской и А.В.Беленовского “Представительство и выборы в России с древнейших времен до XVII века” (М., 1999). Особенно ценно в ней описание системы выборов в Земские соборы допетровской Руси (цензы, наказы, выборные округа, институт выборщиков).

Когда газеты у нас начинают обсуждать межэтнические отношения, сразу выясняется: читательская масса, не подозревающая о том, что наши обществоведы постановили считать нас народом с общинной психологией, держится как раз противоположного убеждения. Всего одно читательское высказывание: “У русских нет традиции жить и работать этническими, земляческими общинами, а напрасно!” (Московские новости, 24.5.98). По контрасту, наш простой человек сразу подмечает в других народах (почти во всех) такую черту: “Эти-то, - говорит он, - подружнее наших будут”. Подружнее, значит, пообщиннее по сравнению с нами.

9 "Независимая газета", приложение “НГ-сценариии" №1, 12.01.2000

В последние годы россияне стали бывать за границей, и те, кто ездили не в составе туристских групп, а гостили у друзей или родни, почти наверняка замечали вокруг себя наличие общинной жизни. Самые настоящие общины, весьма властно ведающие массой вопросов (они могут, например, запретить хозяину дома продать его нежелательному, на взгляд общины, лицу), действуют в тех новых, иногда обнесенных оградой поселках для людей среднего класса, где все дома сперва одновременно возводятся, а затем более или менее одновременно заселяются - в Испании такие поселки зовут urbanizationes, в Англии, кажется, developments. В США я слышал от наших евреев, переселившихся в эту страну, что. они находятся под опекой местной еврейской общинны. В маленьком итальянском городке улица (т.е. община соседей10) устраивает “праздник улицы”, ради которого всем, включая собак, заказывают майки с приличествующей надписью, в день праздника улица заставлена столами с угощением и пр. На мой вопрос, не замрет ли соседское единение до следующего года, мне ответили, что улица круглый год сообща решает вопросы своего быта и благоустройства, детского досуга, борется со слишком громкой музыкой и противоугонными сиренами; только что решили (с перевесом всего в голос) устроить на проезжей части через каждые 50 метров пологие горбики, чтобы машины не могли разгоняться - ну и так далее.

10 Не говорю “Соседская община”, поскольку это специальный термин у историков и обществоведов.

Для тех, кто сочтет мои соображения о тяге иностранцев к общинной жизни случайными наблюдениями поверхностного путешественника, приведу нечто более убедительное: слова английского премьера Т.Блэра. Ставя Британию в пример остальному миру, он сказал в своей речи 29 декабря 1999 года, что и другим нациям для успехами следующем тысячелетий необходимо “развивать общинные узы”, добавив: “люди нуждаются в общинах, нуждаются в чувстве принадлежности”11.

В России подобных тенденций совершенно не наблюдается, и об этом следовало бы даже посожалеть, ведь община - гражданское общество в миниатюре, а о гражданском обществе у нас ныне не вздыхает только ленивый. Но -чего нет, того нет. Отсутствует в нас коллективизм и тяга к общинному сотрудничеству.

О несчастном русском, крестьянине и счастливом европейском

Раз уж мы упомянули освобождение помещичьих крестьян в 1861 году, проделайте такой опыт: спросите какого-нибудь знакомца, слывущего эрудитом, какой процент тогдашнего населения России они составляли? Потом второго, третьего. У меня хватило терпения опросить пятерых; Все ответили, что, поскольку Россия была тогда крестьянской страной, процентов 90. Они сказали так не потому, что где-то встречали подобную цифру, а потому, что цифра была в духе того, что они вынесли из советской школы. Правильный же ответ таков: около 28% (22,5 млн освобожденных от крепостной зависимости на 80- миллионное население страны). Во времена Павла I, всего шестью десятилетиями раньше, доля крепостных была вдвое(!) выше. То есть, выход людей из крепостного состояния происходил естественным ходом вещей и до реформы 1861 года, притом исключительно быстро. Эти данные вы найдете во множестве книг, например, в трудах авторитетного дореволюционного историка крестьянства В.И.Семевского (“Крестьянский вопрос в России...”, т. 1-2, СПб, 1888 и др.). Но и тени представления об этом не встретишь сегодня даже у начитанных людей.

11 А еще он сказал (см. газету “The Independent" от 30.12.1999), что реальной угрозой британскому преуспеянию в следующем веке стала бы утрата веры в себя (“a lack of self-belief”). Интересная мысль в свете обсуждаемой нами темы.

Вспоминаю об этом всякий раз, читая очередные, но примерно одинаковые, рассуждения об “исторических судьбах” нашего отечества (или “этой страны”). Как я уже упоминал, нынешняя вспышка журнального россиеведения почему-то чаще отмечена отрицательным знаком. Я уже привык к неофитскому трепету, с которым очередной пылкий невежда клянет наше несчастное, на его (ее) вкус, прошлое. Им всегда ненавистна “крепостная Россия”, “немытая Россия” (о “немытой” у меня будет отдельный и подробный разговор), “деспотическая Россия”, “нищая Россия” (при внимательном же анализе написанного обычно видно, что ненавистна всякая Россия), и почти из каждой строки торчит незнание предмета.

С придыханием пишут, например, как все хорошо и правильно складывалось в благословенной Европе. Вспоминают продовольственную программу XVII века, выдвинутую французским королем Генрихом IV: “хочу, чтобы каждый мой крестьянин по воскресеньям имел суп, а в нем курицу”. Правда, прошло почти сто лет после этих замечательных слов, и путешествующий по Франции Жан Лабрюйер записывает следующее: “Всматриваясь в наши поля, мы видим, что они усеяны множеством каких-то диких животных, самцов и самок, со смуглым, синевато-багровым цветом кожи, перепачканных землею и совершенно сожженных солнцем... Они обладают чем-то вроде членораздельной речи, и когда кто-либо из них поднимается на ноги, у него оказывается человеческое лицо... На ночь они прячутся в свои логовища, где живут черным хлебом, водой и кореньями” (цитату из Лабрюйера приводит Ипполит Тэн в своей знаменитой книге “Старый порядок”, пер. с франц., СПб. 1907). За один 1715 год, пишет уже сам Тэн, от голода (не от чумы!) вымерла треть крестьянского населения Франции, - и, заметьте, это не вызвало даже бунта против помещиков. В маленькой Саксонии от голода 1772 года умерло 150 тысяч человек - и тоже обошлось, без потрясений.

Как беспощадно жестко была регламентирована жизнь крестьян Англии (уж не говорю о батраках, работавших за репу и джин) вплоть до конца Промышленной революции, я понял, побывав в музее крестьянского быта в графстве Уилтшир. Зато, слышу я, английский крестьянин остался свободным человеком. Скорее в теории. Он был намертво прикреплен к месту рождения. Как раз в годы царствования нашего Петра I, главного русского закрепостителя, в Англии свирепствовал Act of Settlement, по которому нлкто не мог поселиться в другом приходе, кроме того, где родился, под страхом “ареста и бесчестия”. Для простой поездки в город крестьянину требовалось письменное разрешение (license). Многие помещичьи поля еще в ХIХ(!) веке охранялись с помощью ловушек и западней, которые могли искалечить и убить голодного вора. Видно, были причины охранять.

По контрасту, в набросках к неоконченным “Мыслям на дороге” Пушкин приводит слова своего дорожного попутчика - что характерно, англичанина (пушкинисты выяснили, что звали этого человека Calvil Frankland и что он жил в России в 1830-31 годах12): “Во всей России помещик, наложив оброк, оставляет на произвол своему крестьянину доставать оный, как и где он хочет. Крестьянин промышляет, чем вздумает, и уходит иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу... Я не знаю во всей Европе народа, которому было бы дано более простору действовать”. Министр уделов Д.А.Гурьев писал в 1811 году о крестьянах: “Они занимаются всякого рода торгами во всем государстве, вступают в частные и казенные подряды поставки и откупа, содержат заводы и фабрики, трактиры, постоялые дворы и торговые бани, имеют речные суда”.

12 Дело не ограничилось мимолетным разговором. Познакомившись с Франклэндом на дорожной станции, Пушкин 8 мая 1831 был у него в Москве в гостях, а 12 мая принимал у себя. Кроме того, они встречались в московском Английском клубе. Ясно поэтому, что Пушкин скорее дает выжимку продолжительных бесед, чем приводит случайно брошенную фразу.

Царящие ныне представления о русском крестьянстве былых времен неузнаваемо искажены политическими манипуляциями, и такой ненаучный источник, как изящная словесность оказывается в этом смысле надежнее, чем труды неизлечимо пристрастных “прогрессивных публицистов” старой России, не говоря уже о марксистских историках советского времени. Или народный поэт Кольцов был соцреалистом XIX века, лакировщиком действительности? Приведу его стихотворение “Сельская пирушка” (1830):

Ворота тесовы растворилися,
На конях, на санях гости въехали;
Им хозяин с женой низко кланялись,
Со двора повели в светлу горенку.
Перед Спасом Святым гости молятся;
За дубовы столы, за набраные,
На сосновых скамьях сели званые.
На столах кур, гусей много жареных,
Пирогов, ветчины блюда полные.
Бахромой, кисеёй принаряжена,
Молодая жена чернобровая
Обходила подруг с поцелуями,
Разносила гостям чащу горькова;
Сам хозяин за ней брагой хмельною
Из ковшей вырезных родных потчует;
А хозяйская дочь медом сыченым
Обносила кругом с лаской девичьей.
Гости пьют и едят, речи гуторят:
Про хлеба, про покос, про старинушку;
Как-то Бог и Господь хлеб уродит нам?
Как-то сено в степи будет зелено?
Гости пьют и едят, забавляются
От вечерней зари до полуночи.
По селу петухи перекликнулись,
Призатих говор, шум в темной горенке,
От ворот поворот виден по снегу.

Марксисты небезуспешно вдалбливали мысль о том, что русский крестьянин был нищ всегда, на протяжении всей истории России. Так ли это? Вот каков был, по разысканиям В.Ключевского, в 1630 (после разрухи Смутного времени!) типичный малоземельный крестьянский двор Муромского уезда, засевавший всего-то около десятины (1,09 га) озимого поля: “3-4 улья пчел, 2-3 лошади с жеребятами, 1-3 коровы с подтелками, 3-6 овец, 3-4 свиньи и в клетях 6-10 четвертей (1,26-2,1 куб.м-А.Г.) всякого хлеба”13. :

С неожиданной стороны освещает уровень благополучия допетровской России Юрий Крижанич, хорват и католик, проживший у нас во времена царя Алексея Михайловича 17 лет (с 1659 по 1676) и увидевший значительную часть тогдашнего русского государства - от его западных границ до Тобольска. Крижанич осуждает - что бы вы думали? - расточительность русского простолюдина: “Люди даже низшего сословия подбивают соболями целые шапки и целые шубы.... а что можно выдумать нелепее того, что даже черные люди и крестьяне носят рубахи, шитые золотом и жемчугом?. Шапки, однорядки и воротники украшают нашивками и твезами [?}, шариками, завязками, шнурами из жемчуга, золота и шелка”.

13 В.О.Ключевский, “Курс русской истории”, т.2, М.1988, стр.281.

Про бояр и говорить нечего. “На то, что у нас [т.е. в России - А. Г.] один боярин по необходимости должен тратить на свое платье, оделись бы в указанных странах [Крижанич перед этим рассказывал, как одеваются в Испании, Италии и Германии - странах, хорошо ему знакомых-А. Г.] трое князей... На западных платьях более разумного покроя нет ни пуговиц, сделанных из золота и драгоценных камней, ни золотых твезов, ни шелковых и золотых кистей, ни жемчужных нашивок”.

Но и это еще не все. “Следовало бы запретить простым людям употреблять шелк, золотую пряжу и дорогие алые ткани, чтобы боярское сословие отличалось от простых людей. Ибо никуда не гоже, чтобы ничтожный писец ходил в одинаковом платье со знатным боярином... Такого безобразия нет нигде в Европе. Наигоршие черные люди носят шёлковые платья. Их жен не отличить от первейших боярынь” (Юрий Крижанич, “Политика”, М., 1965). Любопытное “свидетельство о бедности”, не так ли?.

Кстати, Россия предстает в этих цитатах как страна.на триста лет опередившая свое время. Именно наш век пришел к тому, что “писца” почти во всем мире стало невозможно по одежде отличить от “боярина”. В своем веке Крижанич подобных вольностей не видел более нигде. В России каждый одевался как желал и мог. Вне ее царил тоталитарно-сословный подход к облачению людей. Венеция и некоторые другие города-республики, читаем у Крижанича, “имеют законы об одежде, которые определяют, сколько денег дозволено тратить людям боярского сословия на свою одежду”.

К вопросу о "качестве жизни" наших предков

Затронув тему простого народа, давайте не обойдем трудный вопрос: по каким критериям оценивать “качество жизни” наших предков, прежде всего крестьян? Способны ли (и вправе ли) мы выносить какие-то суждения? Прошлое, не слишком ли оно неуютно для нас, с нашими сегодняшними ценностями и бытовыми привычками? В силах ли современный человек понять радости простолюдина Московской Руси или любой другой страны прошлого? Помню, как удивил нас, студентов, старый прог фессор географии Николай Леопольдович Корженевский, сказавший, что Афганистан, каким он его застал в 1911 году, был страной неправдоподобно бедной и полностью счастливой. Счастье человека не в богатстве. Среди богатых больше самоубийств --от пресыщения ли, от особой “скуки богатых”, здесь не место разбирать. Человек счастлив, когда- его жизнь осмысленна - тогда он не ведает зависти, главной отравительницы счастья. Мы забываем, насколько осмысленной была патриархальная сельская жизнь. Начало конца осмысленной жизни кладет разделение труда. Как сравнивать жизнь крестьян, степень их благополучия и довольства в несхожих странах? Если сравнивать их питание, то стол русского крестьянина минимум до XIX века обильнее, чем в большинстве мест Европы по причине невероятного биологического богатства России (о чем не ведают сторонники “приполярной” теории).. Бескрайние леса буквально кишели зверем и птицей, в связи с чем иностранцы называли Русь “огромным зверинцем” (Я.Рейтенфельс, “Сказания светлейшему герцогу тосканскому Козьме III, о Московии”, М, 1906, стр.188). Охота в России, в отличие о западноевропейских стран, не была привилегией высших классов, ей предавались и самые простые люди14. Реки, озера и пруды изобиловали рыбой. Рыба, дичь, грибы и ягоды почти ничего не стоили. Такое было возможно из-за слабой заселенности страны и “ничейности” почти всех лесов и вод - в 70-е годы XVII века, когда Рейтенфельс жил в Москве, население России, уже соединившейся с Малороссией, составляло всего лишь около 9 млн чел., вдвое меньше, чем во Франции.

Другой важной особенностью русской жизни издавна было обилие праздников, церковных и народных. Первые делились на “великие” (в том числе 12 главных) с рядом “предпразднеств” и “попразднеств”, “средние” и “малые” (“меньшие малые” и “большие малые”). Манифест Павла Первого от 5 апреля 1797 года прямо запретил помещикам заставлять крестьян работать в воскресные и праздничные дни.


14 И.Костомаров, “Домашняя жизнь и нравы великорусского народа”, М., 1993, стр. 194.

Многие праздники были непереходящими, т.е. жестко приуроченными к определенному дню. Храмовые праздники (одноименные с храмом) бывали “престольные”, “съезжие” и “гулевые”. Конечно, праздновали память далеко не всех святых и событий Нового Завета, иначе не осталось бы ни одного рабочего дня. Тем не менее, в году набиралось под полторы сотни праздничных дней, из которых 52 падали, правда, на воскресенья. Кануны некоторых (не всех) праздников считались полупраздниками, так что работали пол-дня. Общими “вакациями” в государстве были Масленица, Светлая неделя и две Рождественские недели. Были и светские праздники - день Нового года и 8-9 “царских” дней: дни рождения и тезоиме-нитств царя, царицы, наследника и вдовствующей государыни (если была жива), а также день восшествия царя на престол и день его коронования, а при Николае II - еще и день чудесного спасения августейшей семьи, 17 октября по старому стилю.

Крестьянам и иному простому люду (кроме фабричного) немало досуга добавляли народные праздники вроде вешнего и осеннего Егориев, Ивана Купалы, Ильи Пророка, Семика, Красной горки. Покрова, Яблочного Спаса, Русальной недели, Духова дня. Веснянки, Сретения, Родительского дня. Порой они накладывались на второстепенные церковные, не празднуемые государством праздники. И, наконец, в любой местности праздновалась память особо чтимых местных святых и блаженных. Сколько это добавляло дней, сказать трудно, но так или иначе досуга у простых людей (мать семейства не в счет; ее работа не кончалась никогда - дети, скотина, уборка, готовка, стирка) было много больше, чем у связанных службой “непростых”, и здесь скорее господа понемногу стали следовать за мужиками, чем наоборот. Была, конечно, и противоположная тенденция. Поскольку праздники съедали чуть ли не половину годового рабочего времени и способствовали пьянству, власти и церковь стремились сократить их количество. К концу про-, шлого века число официально праздничных, неприсутственных дней в году в России было сведено к 98, но наших крестьян это затрагивало мало (для сравнения, в Австро-Венгрии неприсутственных дней осталось только 53 -т.е. воскресенья плюс еще один день).

Любовь к досугу и увеселениям на Руси четко выражена на протяжении всей ее письменной истории. Описание того, как развлекались жители Пскова почти пятьсот лет назад, в 1505 году, кажется до странности знакомым сегод-, няшнему читателю: “Весь город поднимался, мужчины, женщины, молодые и старые, наряжались и собирались на игрище... начиналось, по выражению современника, ногам скакание, хребтам вихляние... происходило много соблазнительного по поводу сближения молодых людей обоих полов”.15 Церковь старалась умерить веселый нрав народа и в киевские, и во владимиро- суздальские. и в московские; времена. В петербургский период у нее уже не было прежней силы. В 1743 Синод обращается в Сенат с ходатайством о запрете “скачек, ристаний, плясок, кулачного боя и других бесчинств”, но получаетуответ: “подобные общие забавы... служат для народного полирования, а не для какого безобразия”.

15 И.Костомаров, указ. соч., стр. 203-204

“Склонность к веселостям народа здешней губернии, - сказано в “Топографическом описании Владимирской губернии” за 1784 год, - весьма видна из того, что они не только в торжествуемые ими праздники при пляске и пении с своими родственниками и друзьями по целой неделе и более (sic! - А.Г.) гуляют, но и в воскресные летние дни”. Другое описание, другая губерния. Тульская: “Поселяне сей губернии нрава веселого и в обхождении своем любят шутки. Пение и пляски любимое ими препровождение времени”.

Народные игры (помните некрасовское: “в игре ее конный не словит...”?) и развлечения часто отличала замысловатость, приготовления к ним требовали времени. В Костромской губернии, “в больших вотчинах в Сыропустное воскресенье сбирается съезд из нескольких сот (! - А.Г.) лошадей” со всадниками, ряжеными в соломенные кафтаны и колпаки 16. Весьма сложной (наездник прорывался к снежной крепости через препятствия), требовавшей долгой подготовки была изображенная Суриковым забава “взятие снежного городка”.

Описания народной русской жизни более близких к нам времен (конца XIX ~ начало XX вв.) также переполнены свидетельствами о праздниках и увеселениях. Среди переизданных в последнее время (и, стало быть, легко доступных] упомяну увесистую “Народную Русь” А.А.Коринфского (М., 1995), впервые вышедшую в 1901 году.

16 См: “Очерки русской культуры XVIII века”, ч.4, М., 1990.

Досуг в России весьма ценили и городские жители. У них эта черта породила около трехсот лет назад такое сугубо русское явление, как дачная жизнь - явление, постепенно ставшее воистину массовым17. В Европе нечто подобное стало появляться лишь в нашем веке, в последние десятилетия. По контрасту, протестантская Европа и Америка между XVII веком и Первой Мировой войной отдыхали мало. Воскресенье посвящалось церкви и домашним делам, отпуск был еще в диковину. Отдыхал тонкий слой богатых бездельников. Реформация почти исключила отдых из программы жизни, чем немало содействовала экономическому рывку Запада. На появление в России дачной жизни в столь далекие времена можно смотреть и как на опережающий социальный прорыв, и как на пример того, насколько нации опасно расслабляться до построения основ изобилия. Верны обе точки зрения.

Возвращаясь к крестьянам, можно сказать следующее. Конечно же, крестьянское прошлое легким не было нигде, но в большинстве стран, давно завершивших процесс раскрестьянивания, оно воспринимается сегодня в приукрашенном, этнографически-театрализованном виде, чему помогает и невольный перенос нынешнего благополучия в прошлое. У нас же в прошлое переносится, наоборот, советское и постсоветское неблагополучие. Служи нам точкой отсчета хотя бы предреволюционный россииский уровень, картина гляделась бы иначе18. Мало того, кажется, только у нас крестьянское прошлое сознательно окарикатурено, в том числе и наукой (правда, есть отрадные исключениями среди них монументальный труд Марины Громыко “Мир русской деревни”, М. 1991).


17 Подробнее об этом см. в моей статье “Дача. Воскрешение утраченного рая”, Амадей, №2(11), 1997.

Хотя полностью объективный взгляд в прошлое едва ли возможен, я, сколько ни вглядываюсь, не вижу признаков того, чтобы европейский простолюдин позднего Средневековья -начала Нового времени, сельский или городской, был счастливее своего русского современника. Напротив, я все время нахожу свидетельства того, что верна как раз обратная точка :зрения. Судить о “качестве жизни” народа на протяжении длительных отрезков исторического времени - не высших слоев, а именно нар рода - позволяет демографическая статистика, к ней и прибегнем. Возьмем три века, предшествовавших Промышленной революции, время, когда крестьяне во всех без исключения .странах составляли подавляющее большинство, “планирование семьи” было неведомо, женщины рожали столько детей, сколько Бог пошлет, а ограничителями роста населения были болезни и моровые язвы, младенческая смертность, голод, войны, непосильный труд, винопитие, неразвитая гигиена, стрессы, общая тяжесть жизни. Если сегодня высокий прирост населения отличает самые неблагополучные страны, тогда все обстояло наоборот. Тем более интересную картину приоткрывают цифры. А именно, что между 1500 и 1796 годами число только великороссов выросло в 4 раза (с 5 до 20 млн), тогда как французов - лишь на 80% (с 15,5 до 28 млн), а итальянцев - на 64% (с 11 до 17 млн)19. Вот и делайте выводы.


18 Чтобы не увязнуть здесь в достаточно сложной теме, отсылаю к объемистой работе Т.К.Чугунова “Деревня на Голгофе” (Мюнхен, 1968). Анализ статистических и иных данных привел ее автора к выводу, что условия жизни колхозника образца 1967 года были в 33(!) раза хуже условии жизни крестьянина в 1913 году.

Чтобы закончить с темой “качества жизни” в те далекие времена, приведу три цитаты из записок иностранцев, сделанных в царствования Федора Иоанновича, Бориса Годунова и Алексея Михайловича, о русских: “Они ходят два или три раза в неделю в баню, которая служит им. вместо всяких лекарств” (Дж.Флетчер, “О государстве Русском”, около 1589); “Многие из Русских доживают до 80, 100, 120лет, и только в старости знакомы с болезнями” (Якоб Маржерет, “Состояние Российской державы... с 1590 по сентябрь 1606 г.”); “Многие [русские] доживают до глубокой старости, не испытав никогда и никакой болезни. Там можно видеть сохранивших всю силу семидесятилетних стариков, с такой крепостью в мускулистых руках, что выносят работу вовсе не под силу нашим молодым людям” (Августин Мейерберг, “Путешествие в Московию”, около 1662).

19 Демографический энциклопедический словарь, М., 1985; В.М.Кабузан, “Народы России в XVIII веке”, М., 1990.


Глава II. Источники мифов, включая неожиданные

История, писавшаяся без любви

 



Было бы ошибкой думать, что наша новейшая публицистика в своем бездумном очернении России подхватила исключительно марксистскую эстафету. Правда состоит в том, что марксисты - не более, чем ученики тех, кто, исповедуя полностью радикальные взгляды, слыли у нас либералами. Они-то и были пионерами очернительства. Вот что записал для памяти - а развил ли эту мысль печатно, не ведаю - в 1870 году Лев Толстой (сокращаю по недостатку места, а не из желания утаить часть мыслей писателя):

“4 апреля. Читаю историю Соловьева. Все, по истории этой, было безобразие в допетровской России: жестокость, грабеж, правеж, грубость, глупость, неумение ничего сделать... и правительство... такое же безобразное до нашего времени. Читаешь эту историю и невольно приходишь к заключению, что рядом безобразий совершилась история России. Но как же так ряд безобразий произвели великое единое государство?”...

Читая о том, как грабили, правили, воевали, разоряли (только об этом и речь в “Истории”), невольно приходишь к вопросу: что грабили и разоряли?... Кто делал парчи, сукна, платья, камки, в которых щеголяли цари и бояре? Кто ловил черных лисиц и соболей, которыми дарили послов, кто добывал золото и железо, кто выводил лошадей, быков, баранов, кто строил дома, дворцы, церкви, кто перевозил товары? Кто воспитывал и рожал этих людей единого корня? Кто блюл святыню религиозную, поэзию народную, кто сделал, что Богдан Хмельницкий передался России, а не Турции и Польше?...

5 апреля. История хочет описать жизнь народа - миллионов людей. Но тот, кто... хотя бы из описания понял период жизни не только народа, но человека, тот знает, как много для этого нужно. Нужно знание всех подробностей жизни, нужно искусство - дар художественности, нужна любовь”. 20

20 Л.Толстой, “Записная книжка № 4”, Полное собрание сочинений в 90 тт, т.48, М.-Л. 1952.

Нужна любовь! Эта черновая, непричесанная запись великого писателя, вместила, тем не менее, удивительно много: точную оценку скверной соловьевской, предвзятым судейским пером писаной “Истории”, предельно ясное осознание того, что даже мельчайший факт истории неотчуждаем от людей, ибо он всегда дело их рук и, главное, прозрение о любви, как о внутренней установке, обязательной для авторов, берущихся за темы родиноведения. Увы, и ныне пером многих из них водит (удачно дополняя невежество) совершенно противоположное чувство - явственно заметная нелюбовь к своей стране.

Аудитория наших СМИ уже почти свыклась с тем, что в адрес России и всего русского как бы положено отпускать уничижительные словечки и пассажи. В этом смысле многие наши авторы близки к тем организмам, которые не могут жить без “матерка” и сами того не замечают. Думаю, именно таких авторов имел в виду философ и писатель Юрий Мамлеев, большую беседу с которым поместила “Литературная газета” (28.1.98):

“Насмешки по отношению к своей стране аналогичны надругательству над могилами родителей. А ведь такие насмешки, издевательства сознательно и тщательно культивируются многими журналистами... Этому есть причины. Деспотизм советской системы доводил мыслящего человека до полного исступления. Ненависть ослепляла, ее перенесли на саму страну. Когда человек объят негативизмом, он не способен к анализу... Выдвинуто надуманное противопоставление патриотизма и демократии. Исключительную опасность представляют силы, движимые иррациональной ненавистью к России”. Золотые слова!

Журналисты, о которых говорит Ю. Мамлеев, не любят свою родину - иногда открыто, чаще тайно, - исходя, судя по всему, из презумпции: а за что ее любить? Они давно для себя решили, что русская история - самая ужасная в анналах человечества и что Россия вот уже двенадцатый век все бьется в заколдованном кругу какой-то “парадигмы несвободы”. У этой нелепицы многосоставной генезис. Она умудрилась стать такой привычной, что мало кто ее вообще осознает в качестве нелепицы, а кто осознает, полагает продуктом советского времени. Вот что пишет историк идей Игорь Чубайс:

“Советские идеологи так настойчиво искажали представления о доставшейся им стране, что в результате карикатура пустила корни, маска приросла к лицу. Чуть ли не на подсознательном уровне сформирована весьма негативная оценочная шкала. И сегодня множество людей, а среди них писатели, деятели культуры, сталкиваясь с какими-то мелкими или крупными проблемами, уже не задумываясь, охотно обобщают - мол, как же иначе, это ж Россия, здесь все и всегда было не так, как у всех”. (Российская газета, 26.12.96).

Я бы внес в эти слова всего одну поправку: истоки печального явления много старше. Хочу указать на самый важный (хотя о нем почему-то никто не вспоминает) его исток.

Печальные плоды сытого легковерия

В течение почти двух веков наши благодушные дворяне, ездя за границу, из любопытства покупали там антирусские памфлеты, дефицита которых Европа не знала с той поры, как знакомство с географической картой перестало быть в этой части мира: достоянием немногих. Жанр просто не мог не возникнуть, ибо карта (особенно в широко принятой тогда равноугольной цилиндрической проекции Меркатора.) рисовала совершенно устрашающую картину того, как огромная Россия нависает над сутуленькой тонкошеей Европой. Вспышки памфлетной деятельности порождались то обострением политической обстановки (сразу же выходил в свет, среди прочего, очередной вариант подложного “завещания Петра Первого” - плана завоевания Россией мирового господства), то войнами (особо обильный урожай дала Крымская война), то обоснованным гневом на Россию в связи с подавлениями польских восстаний, то личными обидами авторов.

Широта кругозора памфлетистов поражает. Например, известный искатель приключений Дж.Казанова в своей “Истории потрясений в Польше от смерти Елизаветы Петровны до русско-турецкого мира” (“quotIstoria delle turbulenze della Po;onia dall morte di Elisabet Perowna fino alla pace fra la Russia e la Porta ottomana”, 1774) внес вклад в этнографию, заявив, что русские - не славяне. Эта интересная новость, подхваченная в XIX в. польским эмигрантом Ф. Духиньским, ныне радостно тиражируется то одним, то другим маргинальным недоучкой на просторах бывшего СССР.

Изобретатель “революционного календаря" (брюмеров, термидоров и пр.) С. Марешаль в книге “История России, сведенная к изложению лишь важнейших фактов” (“Historie de la Russie reduite aux seuls faits importants”, 1802) представил исторический путь России как “сумму преступлений ее правителей”, и подобный взгляд имеет своих энтузиастов доныне.

Швейцарец Шарль Массон, учитель сыновей генерала Н.И.Салтыкова, а затем секретарь великого князя Александра Павловича, в 1796 подвергся высылке (возможно, несправедливой) из России по распоряжению Павла I, и - верх обиды! - после смерти последнего не был приглашен своим бывшим работодателем, теперь уже царем Александром I, обратно. Кипя негодованием, он накатал довольно большую книгу “Memoires secrets sur la Russie...” (“Тайные записки о России, особенно конца царствования Екатерины II и начала царствования Павла I”, 1803) и утешился ее хорошим сбытом по всей Европе. Благовоспитанный “Брокгауз” говорит по поводу Массона, что “вполне доверять ему нельзя, в виду того, что автор много потерпел при перемене царствования”, хотя точнее было бы сказать: автор лжет на каждой странице. Тем не менее, многие его выдумки пользуются успехом по сей день. В частности, о распутстве во вкусе Рима времен упадка, каким якобы отличалось русское аристократическое общество свыше 200 лет назад, рассуждал недавно один отечественный сочинитель (не хочу делать ему рекламу), принявший любострастные фантазии Массона за чистую монету.

Не совсем бесследный вклад в россиеведение внес иллюстратор Библии и “Дон Кихота” Г. Доре, выпустивший по случаю Крымской войны книгу карикатур “История святой Руси” (“quotHistorie de la Sainte Russie”, 1854). Библиотекарь и ученый В. Ген, после десятилетий безуспешных попыток сколотить в России капиталец, уехал в Германию всего лишь с пенсией и сочинил там полную редкостной злобы - злобы неудачника - книгу “De moribus Ruthenorum” 1892). Он писал, что русские неспособны сложить два и два, что “ни один русский не мог бы стать паровозным машинистом”, что их души “пропитал вековой деспотизм”, а по неспособности к знаниям они “напоминают тех японских студентов, которых посылают в Европу изучать современную технику”. Француз Ж. Мишле (“La Pologne Martyre”, 1863) сравнивал Россию с холерой. Немец П. Делагард писал, что само будущее Германии под угрозой, пока существует Россия, “азиатская империя единогласия и покорности” (“Deutsche Schriften”, 1905).

То, что подобные, книги находили в России благодарных читателей, заранее согласных с каждым словом автора, не должно удивлять. Еще в 1816 году издатель исторического журнала “Пантеон славных российских мужей” Андрей Кропотов подметил, что французские гувернеры из числа “примерных [у себя на родине - А. Г.] негодяев” развивают в своих русских воспитанниках “невольное отвращение” к отечественным законам и нравам 21.

21 “Пантеон славных российских мужей”, N'1, 1816.

Книг в духе Казановы, Массона и Гена понаписано было великое множество, и поскольку французский, а часто и немецкий, наши дворяне знали с детства (английский тогда почти не учили), каждая из них, будучи ввезена в Россию, прочитывалась многими. Эффект запретного плода срабатывал безотказно, и немалая часть русского просвещенного общества постепенно поверила, что живет в “восточной деспотической империи” (вроде тамерлановой?), поверила в загадочный гибрид “варяго-монголо-византийского наследия” и в исключительную кровавость русской истории, в “неспособный к свободе”, крайне покорный и терпеливый народ-коллективист, в беспредельно обскурантистскую церковь; поверила в анекдоты про “потемкинские деревни”, про дивизию, которой Павел I велел маршировать прямиком на Индию и остановленную уже чуть ли не у Твери, про указ о назначении митрополита Филарета командиром гренадерского полка, который (указ) якобы подмахнул Николай I, и в тому подобный вздор.

Свой вклад в антирусскую риторику внесли и основоположники научного “изма” - да такой, что некоторые их труды были негласно запрещены(!) к изданию в СССР (см.: Н.Ульянов, “Замолчанный Маркс”, изд. “Посев”, Франкфурт, 1969). Эти труды не остались, однако, не прочитанными учениками основоположников в старой России, и кое-кто из них полностью принял мнение Маркса-Энгельса о “гнусности” русской истории.

Подобные настроения не могли не затронуть и профессиональных отечественных историков. Современный ненавистник России Ален Безансон прекрасно знает, что имеет в виду, когда говорит: “Для российской историографии характерно то, что с самого начала (т.е. с XVIII века) она в большой мере разрабатывалась на Западе” (Русская мысль, 4.12.97). Что же говорить о более поздних временах, особенно о шести с лишним либеральных десятилетиях от воцарения Александра II до 1917 года? Непозволительно много наших историков дали в это время интеллигентскую слабину под напором сперва либеральной, а затем кадетско- марксистской обличительной моды.

Вздор мало-помалу перетекал в российскую публицистику, впитывался сознанием в качестве доказанных истин. Интеллигент внушаем и почтителен к “Европе”, так что начиная со второй половины XIX века многие либералы, не говоря о левых, сами того не замечая, уже смотрят на свою родину сквозь чужие, изначально неблагосклонные очки. Вот почему их так озадачивает, например, толстовство многих европейцев, кажутся странным чудачеством русофильские чувства ряда видных немцев, среди которых Фридрих Ницше, Освальд Шпенглер, Томас Манн, Райнер-Мариа Рильке (последний говорил: “То, что Россия - моя родина, есть одна из великих и таинственных данностей моей жизни”).

Показательно, что, например, художнику не нужны толкователи родной страны, он чувствует и знает ее нутряным знанием. Лескова насмешили бы кабинетные домыслы про неспособность к свободе. Бунин брезгливо отбросил бы статью о восточной деспотической империи. Утверждение насчет обскурантизма православной церкви выглядит особенно глупо рядом с таким художественным свидетельством, как “Лето Господне” Шмелева. Что же до Льва Толстого, его отношение к взгляду на русскую историю как на сумму преступлений хорошо видно из процитированного выше высказывания.
Иное дело публицисты и политические писатели - люди, черпающие представления о жизни не столько из самой жизни, сколько друг друга.

Скажем, Бердяева можно уважать как персоналиста, как “первофилософа свободы”, но когда он обращается к теме России, его взгляд (пусть как бы пылкий, пусть как бы изнутри) - все равно взгляд постороннего. Совсем не удивляет, что на этом направлении сквозная, главная - и прискорбно глупая мысль у него такова: “Развитие России было катастрофическим” (“Русская идея”). Лишь в обстановке крайней интеллектуальной нетребовательности “сходит за то, к чему можно относиться серьезно и даже обсуждать” (по замечанию доктора философии Б.Капустина) другая не менее дельная бердяевская мысль - о “вечно бабьем” начале в русской истории и культуре.

Не беда, если бы сквозь чужие очки на Россию смотрели одни лишь публицисты. Куда тяжелее по последствиям то, что этот грех был присущ и многим политикам (либеральным политикам) начала века. Считается, что слова Столыпина: “Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия” были обращены к большевикам. На самом же деле - в основном, к кадетам. Кстати, только люди в чужих очках могли назвать свою организацию, как это сделали кадеты, “Союзом освобождения”. О кадетах не скажешь лучше, чем это сделал Александр Солженицын в предисловии к первому тому основанной им серии “Исследования новейшей русской истории”. Подчеркивая, как важно чувствовать и проводить различие между истинным либерализмом и радикализмом, он напоминает: “Слишком долго в русских XIX-ХХ веках второй называл себя первым, и мы принимали его таким - и радикализм торжествовал над либерализмом на погибель русскому развитию”. И очень точно об искажениях истории: “Русская история стада искажаться задолго до коммунистической власти: страстная радикальная мысль в нашей стране перекашивала русское прошлое соответственно целям своей борьбы”.

Феномен не остался в далеком прошлом. Большинство вышеупомянутых мифов оказались годны для обличения “проклятого царизма” и были радостно подхвачены большевистскими сочинителями, обогащены советской смердяковщиной, попали в школьные учебники. Когда на излете коммунизма, начиная с 60-х, в СССР стали просачиваться запретные книги из-за рубежа, оказалось, что ветхие идеи продолжают жить и там, хоть и слегка обновленной жизнью. Чем объяснить их долговечность на Западе? Французский философ Ролан Барт, описывая менталитет западноевропейских обывателей, объяснял, что их страх перед русскими сродни тем массовым фобиям, какие вспыхивали (после некоторых фильмов) по отношению к инопланетянам, с той лишь разницей, что страх перед русскими - фактор постоянный. Общественный заказ и логика холодной войны подтолкнули развитие старых мифов на Западе в легко предсказуемом направлении: большевизм изображался как естественное продолжение исторического пути России, от века живущей под знаком вышеупомянутой “парадигмы несвободы”.

Прочтя такое, многие наши светлые умы (кое-кто даже окончил школу с золотой медалью) повторили реакцию своих предтеч из прошлого века: взяли под козырек и поныне остаются тверды насчет парадигмы как агат.

А еще отчего-то с почтением цитируют всякую ерунду, лишь бы она имела имела соответствующую тенденцию. Например, уже у двух наших историков (не стану называть имена) встретил сочувственный пересказ следующего утверждения: Московская Русь не имела, де, никакого понятия о своей преемственности от Руси Киевской, “этот народ никогда и не вспоминал про Киев”. Не будь у автора данного утверждения, Э. Кинэна 22, целого списка работ, можно было бы решить, что оно принадлежит случайному в исторической науке человеку. Дело в том, что “память о Киеве” отсутствовала как раз не у “этого”, а у “того” народа. Единственное, в чем вообще запечатлелась народная память о Киевской Руси - это былины про Владимира Красное Солнышко и киевских богатырей. Но как собиратели ни искали, им не удалось записать ни одной былины вблизи Киева и вообще среди украинцев. Былины были собраны в Олонецкой, Архангельской, Нижегородской, Московской, Владимирской и даже Симбирской губерниях. Насколько же ясной сохранялась эта память в Московской Руси, скажем, при Иване III, если она не исчезла на ее землях еще 400 лет спустя? На Украине же не зафиксировано народных исторических воспоминаний, идущих глубже ХV-ХVI веков. Они отражены “думами” про турецкую неволю, походы запорожцев на ляхов и т.д.

Этот факт не просто неприятен сторонникам автохтонности украинцев, он ими еще и замалчивается, ибо не имеет иного объяснения, кроме очевидного: из-за ордынского набега уцелевшие жители Киевской Руси бежали на северо-восток – туда, где затем на карте появились названные великорусские губернии. Что же до Южной Руси, она была буквально уничтожена и запустела: Переяславль заселили лесные звери; во Владимире-Волынском были убиты все жители - тамошние церкви были переполнены трупами; та же судьба постигла Ладыжин на Буге; в Киеве, согласно Лаврентьевской летописи, к 1299 году не осталось ни одного человека - разбежались все. М.Грушевский и его школа “автохтонистов” исчерпали, кажется, все доводы в попытках доказать, что запустения Киевской Руси не было, но сделать это сколько-нибудь убедительно так и не смогли. Страшно подумать: неужели ссылавшиеся на Э. Кинэна не знают хотя бы о былинах?

22 E.L.Keennan &quotOn Certain Mythical Beliefs and Russian Behaviors ( в сборнике “The Legasy of History in Russia and the New States of Eurasia”, London. 1994)

Ныне издание литературы по истории переживает у нас настоящий бум. То, что мы дожили до этого - огромное счастье. Свободная мысль больше не вынуждена пригибаться подобно, бронзовым фигурам станции метро “Площадь революции”, изображая полное довольство своей позой. Впервые открылись многие архивы, за работу принялось новое поколение молодых историков. Им предстоит расчистка таких конюшен, какие не снились элидскому царю Авгию. Конечно пишется и печатается много любительского, маргинального, странного.

Не беда, это издержки свободы. А некоторым авторам - так и вижу - заглядывали через плечо тени Гюстава Доре и Казановы, радостно кивали, подталкивая друг друга локтями. От внимательного читателя не ускользнет что за очередной “критикой исторического опыта” нашего отечества, обычно не стоящей (или стоящей?) бумаги, на которой она напечатана, неизменно прячутся (но торчат) личные счеты по отношению - не к отечеству, нет - к “этой стране". Для несогласия же сводить историю России к схемам типа “икона и топор” 23, этим современным версиям “клюквы развесистой”, личных чувств не требуется, достаточно просто фактов.

Гвельфы против холизма. Почему метался Стенька?

Импортных мифов нам мало. Рождаются они (иногда “поновляются”) и на родной почве. Плодовитый коммунистический автор С. Кара-Мурза любит писать о несовместимости России и “Запада”. Чтобы не ворошить его больших эссе в “Нашем современнике”, возьмем пусть и не новую (Правда, 16.1.96), зато краткую статью “Ловушки смыслов”. От сжатия любимая мысль автора не пострадала. Цитирую: “парламент и Советы (“Советы” тов. Кара-Мурза пишет с большой буквы) - два типа власти, лежащие на разных траекториях цивилизации, за ними тысячи лет истории. За одним - римский сенат, борьба партий, гвельфы и гибеллины, тори и виги, дуализм западного мышления. За другим - вече, соборы, сельские сходы, холизм (чувство единства бытия) Византии”.

23 Радио “Свобода” 16 июня 1998 цитировало (не знаю, в ироническом или нейтральном контексте - я вклинился уже в конец передачи) такую незаурядную мысль автора этой схемы, Дж. Биллингтона: “Русский после двух стаканов водки погружается в раздумья о том, что значит быть русским". Читатель, ты встречал когда-нибудь такого русского?

Наш правдист отлично знает, что своими костюмными красивостями он ничего не объяснил, да это и мудрено было бы сделать, мудрено доказать, что Россия и Европа несовместимы, как кислота и щелочь (С.Кара-Мурза - не только очеркист, но и химик). Зато работает старый прием: читателя берут на испуг редкостными словами.

Что же ведет нас по особому пути? Ведет, оказывается, наша российская “соборность” (слово, скажу по секрету, не означающее ровно ничего 24). Согласно всем красным авторам, “соборность” - это большой российский плюс, хотя рядовой читатель скорее почешет в затылке и скажет: “И все-то у нас не как у людей”. Успокойся, милый, все у нас так. Если спокойно обозреть (пользуясь пышным словарем С. Кара-Мурзы) “траектории цивилизаций”, непременно увидишь, что не было особой разницы между новгородским вече и современным ему древнеисландским альтингом, а Земские Соборы допетровской Руси как две капли воды походили на французские Генеральные Штаты, причём в обеих странах эти представительные органы схожим образом вытеснил абсолютизм.

24 Вот уж миф, так миф. Изобретатель слова, Алексей Хомяков (1804-1860), определил его как “совокупность мышлений, связанных любовью”. Позже слово прикладывали к таким расплывчатостям, как “внутренняя полнота”, “свободное и органическое единство”. Термин употреблялся в том числе и видными философами, но сегодняшний пользователь в их дефиниции не лезет и обычно прячет за “соборностью” некий “коллективистский дух” - и не какой-нибудь там, а хороший, нашенский. Слово широко используется в предложениях, смысл которых неясен самим их авторам. В их среде сложилось правило: когда нечего сказать, говори “соборность”.

Казалось бы, ну и что? Нынче свобода, пиши что хочешь - хоть про гвельфов с гибеллинами (приплел их С.Кара-Мурза, прямо скажем, по недомыслию, ни в каких парламентах они сроду не заседали 25). И все же, среди старых и новых мифов - это один из самых вредоносных. Он означает, что в России невозможна парламентская демократия, что нам не найти общего языка с внешним миром и что венец нашей общественной эволюции - советы, этот убогий гибрид законодательной и исполнительной властей.

25 Да и с “холизмом” закавыка. Это учение придумал никакой не византиец тысячу лет назад, а придумал в нашем веке южноафриканский фельдмаршал и премьер-министр Ян Смэтс (Smuts) в свободное от основной работы время.

Вернусь еще раз к злополучной статье А. Грачева (Журналист, №1,1997). Написанная с большой отвагой, она на шести страницах объясняет всю русскую историю. Многие места заслуживают быть процитированными.
Например: [Россия] “обижалась на суетящийся вокруг и куда-то спешащий остальной мир и назло ему, из духа противоречия делала себе хуже”. Толково, правда? Или: “невозможно на других мировых языках выразить различие между “русский" и “российский”. Жаль огорчать А. Грачева, но нет ничего проще - через параллель с такими, например, парами слов, как “турецкий” и “османский”, как “English” (английский) и “British” (британский), “Lettish” (латышский) и “Latyian” (латвийский), “Finnish” (финский) и “Finlandian” (финляндский) и т. д. 26 Или вот еще перл: “Почему же все-таки метался и бунтовал русский человек под “своим” родным самодержавием? Скорее всего, от зараженности “Европой”, ее духом свободы, представлением о личном достоинстве и неготовностью духовно кастрировать себя”. Сразу представляешь Стеньку Разина. Начитался он книжек про Европу - и ну метаться, ну бунтовать.

26 Почему бы Грачеву не погоревать о том, что невозможно на русском языке выразить различия между такими этнонимами английского языка, как “Hispanic” и “Spanish”, “Hindustan” и “Indian”?

Собственно, цитировать можно из любого абзаца, по числу перлов статья может соперничать с перловой кашей. Здесь и дюжину раз повторенное слово “обида” (России на Европу), и странное убеждение, что в Азии не может быть ничего хорошего, и, конечно же, мифы, мифы, мифы 27. И это всего лишь одна статья. К сожалению, написаны, напечатаны, прочитаны и, главное, кем-то взяты на веру сотни подобных статей.

27 Страшно подумать, но автор этого лепета был пресс-секретарем М.Горбачева в пору президентства последнего. Небось просвещал шефа по части россиеведения.

 

 

Глава III. Смердяковщина или кессонная болезнь свободы?

 

Пораженчество сперва обращается в прошлое

В августе 1996 наш президент объявил, что России нужна национальная идея, чем вызвал бурную полемику. Одни стали пространно уверять, что идея скорее даже вредна, другие гневно настаивали, что необходима (но выдвигать свои предложения воздерживались). Мало кто обошел вниманием “национальные идеи” старца Филофея и графа Уварова. По-моему, никто не вспомнил уже упоминавшуюся выше “Святую Русь” - наш единственный не надуманный, истинно народный идеал, т.е. как раз национальную идею. Не цитировались, кажется, и вполне достаточные, на мой взгляд (как говорят математики, необходимые и достаточные), пушкинские слова:

“Два чувства дивно близки нам -
В них обретает сердце пищу:
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
На них основано от века
По воле Бога самого
Самостоянье человека -
Залог величия его”.

Перекладываю на язык прозы: лишь тот, кто “дивно”, (в старину еще говорили: по Божьему наущению - та есть сердцем, а не по расчету) любит свое отечество и хранит благодарную память о предках, является личностью и способен на величие. Что есть национальная идея? Едва ли ею может быть лозунг (кем-то сочиненный) на полотнище, натянутом поперек улицы. Национальная идея - это скорее мысль, общая и дорогая для самых разных личностей, образующих нацию. Они могут различаться во многом и даже во всем, но не в этой мысли. Так вот, разве пушкинские слова не есть готовая программная установка для каждого из нас - а стало быть и для всех вместе?

Но приведенные пушкинские слова в дискуссии, кажется, не прозвучали. Зато не было недостатка в надрывных благоглупостях и жалком лепете вроде: “Россия - это Голгофа”, а также прелестных по наивности прогнозах -процитирую один: “В стране с запозданием на 200 лет по европейским меркам пойдут процессы - экономические, политические, классовые, - описанные Марксом в “Капитале” (д- р В.Шевченко, Независимая газета. 28.1.97). Появлялись, конечно, и основательные, крепко аргументированные статьи, но все же наиболее ценным во всем этом было то, что в подтверждение своих доводов почти каждый автор излагал свое понимание России и нынешнего этапа ее истории.

По итогам дискуссии Управление делами Президента РФ выпустило в конце 1997 сборник “Россия в поисках идеи. Анализ прессы” (отв. редактор Г.Сатаров, редактор и составитель А.Рубцов), включивший свыше 200 цитат от фразы до целой статьи - из упомянутой дискуссии. Не уверен, что это приблизило выявление национальной идеи, зато хорошо высветило, как видит Россию наш пишущий люд. Некоторые тексты вызывали вопрос, зачем их авторы вообще взялись за перо: ведь с их же слов выходило, что спасти нас не может уже ничто, менее всего газетная статья. “Какое, простите, к чертовой матери, обустройство в загаженном, с хлюпающей зловонной жижей под ногами, насквозь провонялом доме!” - восклицал в “Русской мысли” (6.11.96) А. Курчаткин, видимо, ошибшийся дверью. Кто-то пользовался случаем, чтобы уверить, будто Россия переживает новое Смутное время. При коммунизме было не смутное, а нынче смутное.
Н. Есаулов (Российская газета, 31.10.96) даже делал наводящее историческое открытие: “В Смутное время Россию спасла вера в соборность”.

Вообще знакомых мифов, включая уже обсуждавшиеся в настоящей книге, я встретил немало. П. Сидаренко (Российская газета, 5.12.96) называет Россию “громадной средневековой империей”, Л. Жегалов (Российская газета, 16.1.97) настаивает, что “бесправие всегда было печальным уделом российского гражданина”. Одни участники дискуссии не в силах употребить существительное “Россия” без прилагательного “многострадальная” (А.Фирсанов, Российская газета, 5.12.96, В. Толстой, Независимая газета, 24.12.96 и др.), другим милее определение “истерзанная” (34). До пародийного пафоса доходит пишущий вполне серьезно Е. Сагаловский: “Широким народным массам нашей многострадальной страны во все времена вообще было не до идей, если не считать, конечно, простой, как правда жизни, идеи физического выживания”; этим массам присуща “многовековая традиция не доверять ненавистной власти, беспредельно жестокой по отношению к собственному народу” (Независимая газета, 19.11.96).

34. Генерал Лебедь уверяет, что страна у нас “великая, но несчастная”, депутат прошлой Думы А. Нуйкин - что “горемычная”, депутат нынешней В. Цой - что “униженная”- Какое многообразие мнений!

Разумеется, не осталась забыта и тема любви к кнуту, как же без нее. В сборнике цитируются “Московские новости” (15.10.96), порадовавшие читателей статьей уже известного нам А. Грачева “Не такая, как другие?” Эта штука посильнее “Фауста” Гёте. Даже трудно сказать, в чем автор блистает ярче - в географии или истории. “Казалось, сам Бог испытывает эту нацию, и без того как бы сосланную на поселение в один из самых суровых медвежьих углов земного шара (барон де Кюстин вообще считал, что “Сибирь начинается от Вислы”), ниспосылая ей наряду со стихийными бедствиями [какими? - А. Г.], непрестанными [! - А. Г.] иноземными вторжениями и междоусобными войнами [что имеется в виду? - А. Г.], наиболее жестоких правителей”. Если бы речь шла о жестокости Ленина- Сталина, кто бы спорил? Но нет, речь о царях и князьях минувших веков, сущих агнцах по сравнению со своими европейскими коллегами.

А.Грачев утверждает далее, что Александр II, Царь-Освободитель, будто бы не заслужил в России “признательности современников и благодарности потомков”, зато “в Пантеон национальной славы общественное мнение и народная молва” поместила, де, Ивана Грозного. Странно. И Александр заслужил, и Ивана не поместила. Иван Грозный, хоть и умертвил куда меньше людей, чем его современница Елизавета Тюдор (казнившая, по подсчетам английского историка У. Коббета, за один год больше народу, чем католическая инквизиция за три века (35)), хоть и каялся затем в этом прилюдно и келейно (европейские монархи такой привычки сроду не имели) и заказывал “Синодики” убиенных, народным сознанием все равно был навек отринут как окаянный царь, и даже на памятнике Тысячелетию России в Новгороде, среди более чем ста фигур, включая какого-нибудь Кейстута, места ему не нашлось. (И это при том, что Иван Грозный - кроткое дитя рядом с Людовиком XI, Филиппом II Испанским, герцогом Альбой, Чезаре Борджиа, Екатериной Медичи, Карлом Злым, Марией Кровавой, лордом-протектором Кромвелем и массой других симпатичных европейских персонажей.)

Скажут: появление подобных статей просто подтверждает тот факт, что у нас свобода слова. Ну, а предложи я “Московским новостям” заметку с утверждением, что Ленин умер пяти лет от кори и никаких большевиков не было, напечатают ли ее на том основании, что у нас свобода слова или все же отклонят как нелепицу? Процитированный текст не был отклонен, как нелепица, видимо потому, что вполне отвечал сложившемуся собирательному образу России, некоему, как говорят нынче, консенсусу, негласно достигнутому относительно нее.

35. William Cobbett / “The History of Protestant Reformation in England". London , 1980.;

Безнадежные оценки России, высказанные при обсуждении национальной идеи, хоть и опираются (якобы) на нашу историю, метят, разумеется, в нынешний день. К счастью, в сборнике “Россия в поисках идеи” нашлась и меткая оценка подобного сумеречного творчества: “Сегодня России навязывается идеология широко известного содержания: “Остров невезения в океане есть”” (Независимая газета, 27.12.96). По-моему, лучше не скажешь. Совсем не удивительно, что эти в высшей степени здравые слова принадлежат не почтенному публицисту советского разлива и вообще не профессиональному автору, а “новому русскому”, президенту концерна “Авиатика” Игорю Пьянкову, совсем еще молодому человеку.

Откуда же берется это странное понятие об острове невезения, это, по сути, пораженчество - формально обращенное в прошлое, но подразумевающее и настоящее, и будущее? Пораженчество проникло даже в среду, вроде бы сделавшую патриотизм своим знаменем. Беру с прилавка новое глянцевое издание, читаю: “Наш дом. Журнал для тех, кто все еще любит Россию”. Как вам нравится это “все еще”?! (36)

Повторю еще раз: сами того порой не ведая. некоторые наши авторы в качестве общеизвестных истин доверчиво и некритически повторяют домыслы, рожденные когда-то чужим недоброжелательством, обидой, а более всего страхом. Они вновь и вновь воспроизводят тот образ России, который создавался при деятельном участии ненавидевших ее людей. Одним из таких людей был разжалованный А. Грачевым в бароны (и поделом!) маркиз де Кюстин, тоже крупный географ.

36. Какое-то время спустя издателей, к счастью, осенило убрать это “все еще”.

А почему повторяют, почему воспроизводят? Почему так пламенно (и порой искренне) уверяют, что в России всегда всё было - и остается - самым ужасным, самым жестоким, самым несчастным, самым бедным? Среди прочего, здесь срабатывает невольный эффект обратного проецирования: 75 советских лет - воистину ужасных - отбрасывают тень на наше более далекое прошлое. Но главная причина все же в том, от чего предостерегал Юрий Крижанич. А предостерегал он нас - ровно треть тысячелетия назад! - от “чужебесия”. Знавший Европу не понаслышке Крижанич писал: “Не подобает нам [т.е. русским] самим о себе злословить, - а, напротив, следует внимательно разобрать, что о нас иные народы говорят, [ибо они] далеко превосходят нас в жестокости, в лживости, в ересях и во всяких порошках и сквернах, и в нашем народе никогда не видали таких насилий, обманов, хитростей, клятвопреступлений, распущенности и излишеств, какие присущи этим народам” (Ю. Крижанич. “Политика”, М., 1965).

С тех пор утекло много воды, сильно изменились все народы. Времена Алексея Михайловича, Казановы, Крымской войны давно скрыты множеством поворотов той петлистой дороги, что зовется Историей. Невозвратно, увы, удалилась и та страна, о которой Бунин писал в “Окаянных днях”: “Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то (то есть вчера) жили, которую мы не ценили, не понимали, всю эту мощь, сложность, богатство, счастье...”- И все же изредка - о, совсем изредка! - нам, пишущим людям, стоит вспоминать совет мудрого хорватского отца-доминиканца.

Очень бы не хотелось, чтобы в данной книге было усмотрено нечто “антизападное”. Напротив, я, по мере сил, воюю в печати с нашими невротическими конспирологами, энергично идущими по ложному следу западного заговора против России (37). Все упреки в патрофобии, высокомерной словесной небрежности, культивировании антироссийских штампов я адресую здесь “своим” (как ни мало мне хочется употреблять в данном случае это почти ласковое притяжательное местоимение). Зарубежные авторы зачастую лишь воспроизводят ту чернуху, что вычитывают в нашей печати. Кто их упрекнет? “Вы же сами это про себя пишете”, - я не раз слышал подобный ответ.

37. См. например мою статью “Плетется ли заговор против России?” (русская мысль, 4.4.96).

В число “своих” приходится включать, помимо журналистов, еще и грантополучателей - новый подвид человека пишущего. Обладая исключительным нюхом, они в своих научных изысканиях чаще всего приходят именно к тем выводам, которые (скажем помягче) не окажутся неожиданными для зарубежного фонда, раздающего гранты. Во многом благодаря этим самым “своим” за пределами России “идет активное распространение антирусских и антироссийских слухов и небылиц, культивирование антирусских настроен, ... откровенной русофобии” (“Независимая газета”, приложение “НГ-сценарии” № 6, июнь 1998) (38). Мифы в который раз устремляются по привычному кругу.

38 Я особенно благодарен автору данной цитаты А.Домрину за чудные примеры в виде двух сообщений агентства Рейтер. Первое, от 20.4.97, о краже &quotна заводе Икс к востоку от Урала" двумя пьяными рабочими на спор двух ядерных боеголовок. Второе, от 30.4.97, - о том, как из русского военного самолета над Тихим океаном выпали &quotдве украденные коровы” и - внимание, читатель! - упав на японское рыболовное судно, потопили его. А.Домрин прямо говорит о российском источнике прелестной истории с боеголовками, нет сомнений и в происхождении басни о коровах - сочинители явно хотели не только заработать, но и поиздеваться над лохами.

Что говорит чужой опыт?

Не знаю, приглядываются ли наши россиеведы, авторы учебников и иных сводных трудов по истории России к зарубежному опыту. Судя по их текстам, нет. Полистаем слывущий образцовым (“standard”) обширный труд одного из самых известных в нашем веке английских историков Дж. Тревельяна “Социальная история Англии”. Эта книга из тех, что всегда имеются в наличии (“in print”) в виде удешевленного издания в мягкой обложке. Только не сочтите, что речь идет о какой-нибудь пропагандистской дешевке - нет, это в высшей мере эрудированное и почтенное исследование.

Тревельян освещает около шести веков британской истории - от середины XIV века и до 1901 года-года смерти королевы Виктории. Нам будет любопытно узнать, что о восстании Уота Тайлера автор рассказывает всего на двух страницах и скорее как о некоем курьезном эпизоде. Восстание, по нашим меркам, конечно, не ахти, длилось всего месяца это не Разин, не Болотников, не Булавин, не Пугачев. С другой стороны, сам факт крупнейшего (все-таки!) в Европе XIV века восстания крестьян, их четкие требования (отмена крепостного права и барщины, возврат отнятых общинных земель), повод восстания (утроение подати), то, что крестьяне захватили Лондон, овладели неприступной королевской крепостью Тауэр, убили архиепископа Кентерберийского - все это требовало бы (кажется нам, воспитанным на иных образцах) чуть больше места.

Тревельян очень сглажено и в самых общих словах говорит о крайне важной примете времени, взятого им за отправную точку - потому, возможно, что это не самое радостное среди британских исторических воспоминаний. Дело в том, что в середине XIV века еще был далек от завершения занявший свыше трети тысячелетия период господства в Англии языка завоевателей-норманнов. Как пишет биограф создателя английского литературного языка Джеффри Чосера (собственно Жеффруа Шосье), “двор и знать говорили по-французски не только в своей среде, но и в парламенте и даже с народом - французским языком указов...” А в это время деревня - “глухо-враждебная... полудикая, темная вотчина [норманнских] разбойничьих баронов”, сидевших “на страже своей добычи в неприступных замках”, с трудом изъяснялась с городом “на многочисленных саксонских и кельтских диалектах” (39).

39. Цит. по: Джеффри Чосер, “Кентерберийские рассказы", М., 1996, с.800,801,827. ,

Почти на тысяче страниц книги нет ни слова о чартистском движении - многолетних волнениях английских рабочих в прошлом веке. И это в книге по социальной истории! Вы не узнаете у Тревельяна и об участи крестьян, сгонявшихся помещиками с земли, когда разводить овец делалось выгоднее, чем сеять рожь. И о том, что число прегрешений, каравшихся виселицей, вплоть до начала XIX века превышало в Британии сотню (к этому мы еще вернемся).

Скажу проще: вы не встретите у Тревельяна ничего, что бросало бы слишком явную тень на социальные отношения в его стране в каком бы то ни было веке. И не только у него. В том же духе писал его родной дед, знаменитый в Англии историк Томас Маколей, так писали все “большие” английские историки.

Их авторский прием строится на контрасте масштабов: мелко - или среднемасштабное изложение событий перемежается множеством крупномасштабных, всегда ярких, интересных иллюстраций (это могут быть отрывки из воспоминаний или обличительных памфлетов, характеристики, которые время сделало нелепыми или, наоборот, подтвердило, официальные и деловые бумаги, забавные своей архаикой письма, газетные тексты и объявления, описания одежды, домашнего быта, меню кушаний, деньги и цены, списки вещей и т.д.). Все это создает впечатление крайней исторической детальности, но такое впечатление обманчиво. Общий, генеральный масштаб изложения обычно таков, что формально позволяет почти с чистой совестью опускать мрачные стороны жизни, особенно простых людей. Казнь Томаса Мора, Карла I, Марии Стюарт, Анны Болейн, Кэтрин Говард, Джейн'Трей? О да, эти (и другие) декапитации будут описано очень подробно. Мощь изложения заставит вас вспомнить Шекспира. Зверства “железнобоких” и истребление в середине XVII века 5/6 населения Ирландии? Об этом будет сказано вскользь и с пометой, что ирландские историки “несомненно преувеличивают” число жертв (40).

40 “Ирландские историки полагают, что от прежнего числа жителей уцелело не более одной шестой... Если принять даже ту цифру какую дают английские писатели... - более трети всего населения Ирландии, то все же придется сказать, что она является ужасающей; пропорционально равную едва ли представит число лиц, погибших при нашествии любого из восточных завоевателей - Чингисхана, Батыя или Тамерлана" (Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат, том 9. М., [1911], стб.94)

Есть ли это приукрашивание и подделка истории? Все зависит от точки зрения. В Англии книги по истории всегда читались наравне с беллетристикой, историки придавали большое значение эмоциональному воздействию своих книг на читателей. Много внимания уделялось форме и занимательности, ярким портретам, а главное - воспитательной роли повествования. Не случайно тот же Тревельян в своих книгах повторяет и настаивает, что у Англии “счастливая история”. Если скажут, что английская “счастливая история” есть итог миллионов несчастных английских (в первую очередь) судеб, это будет не опровержение слов Тревельяна, а их развитие и разъяснение. В своей книге “Муза Клио” Тревельян говорит, что история - это искусство, чье единственное назначение - “воспитывать умы людей”, а в “Автобиографии” уже полностью отождествляет историю и художественную литературу. Близких взглядов держался и Уинстон Черчилль, оставивший, как известно, ряд исторических трудов.

Самое интересное, что они совершенно правы, именно так и надо писать историю. Да, в узкоспециальных журналах и “Анналах” английских университетов и исторических обществ вы найдете детальные исследования и по щекотливым вопросам: о жизни в работных домах тюремного типа во времена Диккенса, об антисанитарии в старом Лондоне, а может быть даже, если хорошо поищете - и о том, как английские офицеры, привыкшие охотиться на лис, за неимением таковых охотились в Тасмании на аборигенов, и не заметили, как убили всех до единого.

Не хочется перегружать изложение, но негоже и упрощать картину, поэтому не удержусь от маленького отступления. То, что сегодняшняя политкорректность воспринимает с ужасом, всего век с четвертью назад еще никого особенно не отвращало. Еще один классик английской “истории для читателей” Джон Ричард Грин, которого русская энциклопедия хвалила за то, что в своей “Истории английского народа” он нарисовал “яркую и красивую” картину (41) этой самой истории (слово “красивая” крайне точно отражает суть дела и приложимо, помимо Грина, к длинному ряду европейских сладостных историков), в 1874 году еще спокойно цитировал отчет Кромвеля английскому парламенту о проделанной работе в Ирландии: “Я приказал своим солдатам убивать их всех... В самой церкви было перебито около тысячи человек. Я полагаю, что всем монахам, кроме двух, были разбиты головы...” (42).

41. “Новый энциклопедический словарь” (т.15, СПб. б.г. [1913] стб.61)

42. В русском переводе: Грин, Джон-Ричард. “История английского народа”, т.3, М., изд. Солдатенкова, 1892, с.218.

Уже в XX веке в широкие исторические полотна подобные вещи попадать перестали. И очень хорошо - не надо смущать души читателей, дети за отцов не ответчики. Новые поколения англичан на такое неспособны, вот что главное. Малоизвестный французский король Карл Х (занимал трон в 1824-30) говаривал, что история настолько кишит дурными людьми и дурными примерами, что изучение ее опасно для юношества. Настоящее изучение, может быть. Но чтение героизированной, красивой (по Дж.Р. Грину) истории юношеству весьма показано. И тут мы переводим взгляд на Россию. Где русская разновидность героизированной, красивой истории?

Ее отсутствие тем более странно, что у нашего отечества достаточно благополучная судьба. В ней случались, конечно, и тяжелые полосы, но какой народ избежал их? Зато Русь-Россия знала поразительно долгие, по мировым меркам, периоды спокойствия и стабильности. Ничто не предвещало двенадцать веков назад, что малочисленный юный народ, поселившийся в густых лесах дальней оконечности тогдашней ойкумены - хоть ив благодатном краю, но страшно далеко от существовавших уже не одну тысячу лет очагов цивилизаций - что этот незаметный среди десятков других народ ждет великая участь. Наши предки оказались упорны и удачливы. Куда делись скифы, сарматы, хазары? Были времена, когда они подавали куда больше надежд. Где обры, половцы, печенеги, берендеи? (Последние почему-то особенно сильно не любили русичей.) История всегда была безумно жестокой; милосердие к малым, слабым и проигравшим - изобретение новейшее и еще не вполне привившееся.

В жизни нашей страны не было периода, который давал бы нам повод краснеть и тушеваться. Даже в годы ордынского ига русские ушкуйники не раз громили земли Орды. Наши предки, двигаясь посолонь, дошли до Тихого океана, завоевав беспримерные пространства не столько оружием, сколько плугом, и их сага еще не написана. Страшный XX век был в нашей стране свидетелем не только временной победы коммунизма, но и поразительного сопротивления ему, и оно (включая власовское движение) еще дождется своего летописца.

Да и на сам коммунистический период нашей истории можно взглянуть по- новому. Соблазн марксистской социальной утопии смутил в начале века столь многих в мире, что эксперимент с утопией стал неотвратим. Какая-то страна неминуемо должна была привить себе этот штамм, поставить на себе этот опыт 43. Поставить, как станет очевидно впоследствии, ради братьев по роду человеческому. Этот жребий выпал нашей родине. Ее жертвы оказали исключительную услугу другим народам. Нынешняя система социальной защиты на Западе - во многом благодаря этим жертвам. Зрелище реального коммунизма заставило задуматься тамошних лидеров. Они сочли за лучшее не играть с огнем и ускорить принятие социальных законов.

43. Не могу не процитировать здесь историка С.А. Павлюченкова: “Человечество коллективно шло к русской революции и ее результаты, как в свое время революции французской, принадлежат всему человечеству и повлияли на цивилизацию теми или иными способами, продвинув ее •' далеко вперед по пути гармонизации общественных отношений" (“Военный коммунизм в России: власть и массы". М.,1997,стр.13).

Мы не должны ждать от мира явной благодарности, он признает эту нашу заслугу нескоро. А прежде, чем признает, нам будут внушать, что социальное реформаторство возникло и развивалось на Западе задолго до нашей трагедии, и мы тут не при чем. Зная правду, мы не станем спорить. Что же до воздаяния за жертву, оно, увидите, придет к нам с неожиданной стороны и в нечаянный час. Одно чудо уже случилось - мы мирно освобождены от коммунизма. Мирный крах этого монолита - одно из величайших чудес мировой истории, и уж конечно самое верное свидетельство Божьей милости к нашей родине.

Дух нации и мрачные песни о важном

Удивительно, но отечественные СМИ делают все, чтобы эта Божья милость не была осознана нашим народом как милость. На наших глазах они строят новый миф, превосходящий своей мерзостью все рассмотренные выше - миф о бедствии, якобы постигшем Россию с крушением коммунизма. То, что в апокалипсических оценках заинтересованы коммунисты, объяснения не требует. Мотивацию же демократических СМИ при нынешнем раскладе сил в стране поймет разве что психоаналитик.

Роль печати и эфира у нас сегодня воистину парадоксальна. Они - главные стражи наших свобод и демократических достижений. И они же - мощный дестабилизирующий фактор. Можно гордиться тем, что нигде на просторах бывшего СССР не появилось таких зорких и зубастых средств массовой информации, как в России. Не будь их, духи гнилых коммунистических болот, возможно, уже утянули бы нас в какую-нибудь новую историческую трясину. Однако лихая безоглядность наших СМИ, их любовь к мрачным прогнозам и подстрекательским заголовкам, их похоронный настрой вперемешку с шутовской развязностью, их незнакомство с заповедью “не навреди” также вполне способны торпедировать наше будущее.

Мини-эсхатологию, которую наши СМИ то ли от затмения разума, то ли от инфантилизма уже 8 или 9 лет всячески внедряют в наше сознание, хорошо обрисовал председатель российского Социал-демократического союза Василий Липицкий: “Сложился повторяемый из года в год стереотип. По весне мы слышим: “Вот вернется осенью народ с огородов и дач - тогда и грянет буря!” Зимой нас подбадривают: “Вот иссякнут к весне запасы, собранные, на дачах и огородах, - тут-то народ и поднимется!”, “К лету промышленность окончательно встанет!””

Горько признавать, но наша журналистика повинна в нескольких тягчайших грехах. Первый из них состоит в том, что за последние годы она полностью разрушила мировосприятие среднего нормального человека, постоянно внушая ему мысль, что он существует в обстановке нескончаемой катастрофы, что Россия переживает перманентную трагедию, что каждую сферу нашего бытия постиг провал и крах. Эту установку наших СМИ Иван Толстой (Радио “Свобода”) грубо, но метко определяет как дерьмоцентризм, а пишущий эти строки - как катастрофизм (44). Такая установка есть достаточно сложный феномен общественной психологии, но главная причина ее господства проста: в самом организме наших СМИ живет и паразитирует, как солитер, Большой Негативный Миф о России. Множество журналистов и публицистов, пишущих о ее проблемах, капитулировали перед этим мифом еще до того, как взяли в руку перо. Их истошная ирония и грошовый скептицизм, посягающие на сферы, обычно табуированные уже на уровне подсознания, самый их тон по отношению к родной стране - ничто иное как попытки отвлечь внимание от факта капитуляции.

44. Во множестве радио-, газетных и журнальных материалов; например: “Какое счастье – гробанулась ракета!” (Журналист, №8, 1997).

Совсем неспроста в этой среде зародился новейший миф о том, будто “Россия разгромлена в холодной войне”. Так и хочется спросить: с кем вы, мастера культуры? Откуда у вас эта песня? Считать, что Россия потерпела поражение, могут только люди, прочно связывающие себя с коммунизмом. Да, тт. Ленин, Сталин, Троцкий, Дзержинский. Ежов, Берия, Хрущев, Брежнев, Андропов и примкнувший к ним Шепилов, действительно, потерпели поражение. Но не Россия.

Россия в холодной войне, хочу напомнить, вообще не участвовала ни минуты. В этой войне разгромлены коммунизм, несвобода, Политбюро, железный занавес, гонка вооружений, соцсоревнование, соцреализм, Главлит, Агитпроп, “единство партии и народа”, “ленинский университет миллионов”, номенклатура, “братская помощь” злодейским режимам, борьба с религией, убийственная “мелиорация” земель, поворот северных рек, полная инфантилизация общества, шутовские выборы, кукольный “Верховный совет”, “пролетарский интернационализм”, спецраспределители, стукачи, кумачи, парткомы, месячники борьбы, ленинские комнаты, пятые пункты, 101-е километры, погранзоны, радиоглушилки, характеристики “от треугольника”, “есть мнение”, “под мудрым руководством”, повальная стандартизация жизни, нечеловеческая тоска (вы не забыли, что буквы СССР означали Страна Смертельной Скуки Ради?), дефициты, “доставание” вещей и продуктов, очереди, “не больше килограмма в одни руки”, невозможность видеть мир, разлитая в воздухе фальшь, унижающая демагогия, официозная культура, осторожность в разговорах, тотальное убожество, ежедневная порция стыда, неостановимый идеологический долбёж, шизофреническое двоемыслие, фига в кармане, партсобрания и все прочее, что составляло черный ужас и идиотизм подсоветской жизни. Все это было бесконечно враждебно самой душе и сути России, так что главной победившей стороной в войне, затеянной когда-то коммунистическим СССР, стала как раз Россия.

Согласен с Мариэттой Чудаковой (Грани, №182, 1996), определившей позицию наших демократических СМИ как “социально-комфортную, гиперкритическую, обеспеченную традиционно престижным статусом “властителей дум” и амбициями “четвертой власти””, не сумевшую сочетать “традиционно культивируемый критицизм с социальной ответственностью и рациональным политическим поведением”. В свое оправдание “многие любят повторять, что “ничего не изменилось” [трудно придумать что-то глупее - А.Г], - самогипноз помогает им, активно пользуясь свободой слова и печати, обходиться без всяких конструктивных идей”. Болезнь на диво упорна. “Обличения и насмешки сыпались на президента и правительство (независимо от состава) все пять лет, приутихнув месяца за 2-3 до летних выборов (когда Зюганов стоял уже на пороге Кремля), с тем, чтобы возобновиться после них”.

Второй грех наших СМИ, за который им не оправдаться никогда, таков. Сотни тысяч, а может быть и миллионы супружеских пар в России не родили еще одного ребенка не потому, что не могли себе это позволить или не хотели, а потому, что каждый день на них обрушивались пророчества близких катастроф, неминуемых социальных взрывов, русского бунта (совершенно верно, “бессмысленного и беспощадного” - чем хуже наш журналист знает родную словесность, тем тверже он помнит полдюжины основополагающих, на его вкус, цитат, путая только их авторов).

Наши СМИ не пожалели сил, чтобы замедлить хозяйственное развитие страны - в этом их третий великий грех. Они отвадили множество потенциальных инвесторов, бесконечно преувеличивая слухи о тотальной криминализации российской жизни, ненадежности ситуации, неизбежном “откате реформ”, близкой смене курса, нестойкости правительства, всеобщей продажности властей всех уровней. Не думая о последствиях, они невольно подыгрывали конкурентам российских предприятий, распугивая клиентуру последних - к примеру, фильм Говорухина о кражах из контейнеров (чего на самом деле в России меньше, чем в среднем по миру) послужил зарубежным морским перевозчикам отличной антирекламой Транссиба, а это, как мне сказали в МПС (хотя не поручусь, что дело только в этом), стоило нашей казне миллиардов, которые ей приносил контейнерный поток Находка-Европа. Бесконечным враньем о русской мафии, якобы раскинувшей щупальца по всему глобусу, о “грязных деньгах” из России (45) они вредят отечественному бизнесу за рубежом, вредят каждому из нас, когда мы посещаем заграницу либо собираемся это сделать.

45. Цифры, которые при этом называются, запредельны. Эксперт Ассоциации российских банков Л.Макаревич уверяет в “Финансовых известиях” (16.6.98), что “с помощью бартера, занижения цен, невозвратов из-за различных “форс- мажоров” общая сумма укрытых за рубежом капиталов достигла за годы реформ 700 млрд. дол. Откуда могло взяться столько “млрд.”? Не хочет ли эксперт сказать, что за 6-7 лет с помощью экспортных махинаций из страны вывезены десяток или два ее годовых бюджетов?! Но тогда истинный экспорт из России должен многократно превосходить учитываемый таможенниками, а объем отечественного ВВП - быть неизмеримо выше того, о котором рапортует Госкомстат (и чье начальство недавно угодило за решетку). Оценка Л.Макаревича - не предел, встречаются цифры впятеро-вшестеро большие, и к ним мы еще вернемся.

Наконец, склонность наших СМИ в трудные для страны дни к истерикам представляет уже просто общественную опасность. Так было между 15 и 22 мая 1998, когда “рельсовая война” (напомню, бастующие шахтеры перекрыли Транссиб и Ростовскую железную дорогу) совпала с финансовым кризисом, большой студенческой демонстрацией в Москве и другими достаточно серьезными событиями. К тому же незримо присутствовала еще одна угроза. “Во имя спасения десятков тысяч людей, - рассказал позже министр путей сообщения Н. Аксененко, - я вынужден был бы дать указание двинуть поезда на бастующих. Скопление опасных грузов, чреватых техногенными катастрофами, было близким к беде. Мы бы сделали все, чтобы освободить пути”.

Как же ведут себя в эти дни (да и в дальнейшем) наши СМИ? Дм. Юрьев в “Русской мысли” (28.5.98) блестяще описал, как они включали механизмы раскачки общественного сознания, и как эта раскачка входила в разрушительный самовозбуждающийся режим. Журналисты как по команде “заговорили о ситуации в России в целом и о перспективах российских финансов в частности... в терминах катастрофы, краха, провала, преддверия гражданской войны”, стали рисовать, забыв о чувстве реальности, “чудовищный образ гибнущей нации”. В этом занятии они слились в “единый общероссийский экзальтированный хор”, вошли в “какой-то мазохистский раж: пусть будет еще хуже - и за это мы возненавидим власть еще больше!” Они подталкивали свою аудиторию к мысли, что “любые действия в отношении этой власти оправданы, любые ее действия по самозащите или хотя бы по защите общественного порядка - недопустимы и аморальны” (46). Не забудем, добавлю от себя, и про взвинченную красную Думу.

46. См. также мою статью “Булыжник просвистел мимо" (Русская мысль, 11.6.98)

В мае 1998-го обошлось, но три месяца спустя, в конце августа позорная истерика СМИ еще ближе подвела страну к неуправляемому развитию событий. Все лето они воевали с правительством, которое воевало с кризисом, неустанно дергали финансовый рынок, держателей бумаг, инвесторов и, наконец, честного обывателя неутихающими воплями о скорой девальвации, чем, естественно, подталкивали именно такое развитие событий. Нынче они надеются, что это сойдет за выдающуюся проницательность. Не хочется напоминать, как поступали с паникерами в военное время - слишком уж это грустное воспоминание. К счастью, на дворе все еще мир, так что нашим сеятелям паники и подстрекателям смуты опасаться нечего - до тех пор, пока (и если) они этот мир не опрокинут.

 

 

Глава IV. Поправки к образу России

Нам навязывают психологию обиженных

В конце июня 1999 сперва в Москве, а затем в Сочи прошел первый всемирный Конгресс русской прессы. Его открытие сопровождалось довольно внушительной выставкой этой самой прессы. Так как на ней повсюду лежали бесплатные образцы, почти каждый посетитель выходил, сгибаясь под их тяжестью. Автор этих строк не стал исключением - когда еще представится возможность погрузиться в газеты и журналы, выходящие по-русски в странах бывшего СССР, не говоря уже о пространствах от Сеула до Мельбурна и от Хельсинки до Буэнос- Айреса!

СМИ на русском языке вне российских пределов - отдельная тема, и я не собираюсь здесь в нее углубляться. В унесенных же с выставки и полученных на конгрессе в подарок газетах и журналах мне любопытнее всего было то, каким они рисуют образ России. Но увы, за редкими (приятными) исключениями, этот образ оправдал мои опасения. Он оказался, как бы сказать помягче, вводящим в заблуждение.

Складывается он понятно из чего - из телевизионного супового набора (нищета- олигархи-кризис-мафия) да из пересказов наиболее паникерских и похоронных материалов российской прессы.

Правда - и это частично оправдывает коллег - их образ России мало отличается от мифа, более или менее устоявшегося во внешнем мире. Знакомый рассказывал, как недавно его спросили в Лондоне: "Большой у вас был голод этой зимой?" - "Видите ли...", начал было он, собираясь объяснить, что о голоде он слышит впервые. "Понятно, - перебил собеседник, -был обычный голод!" (52) В России, по мнению западных масс-медиа, перманентный Хаос, Коррупция, No Reforms (что бы это ни означало) и ничего больше, а населяют ее недораскаявшиеся коммунисты с ужасными имперскими замашками. Они угрожают своим мирным свободолюбивым соседям и выпивают в среднем пять литров водки в неделю - недавно прочел такое в "Johnson's Russia List". Но легковерие, которое можно извинить западной публике, непростительно для своих, пусть и бывших.

52. Читая и слыша такое, многие у нас привычно отмахиваются: дескать, на Западе все идиоты. Это, разумеется, не так. Любое мнение откуда-то почерпнуто. Судите сами, какое мнение можно почерпнуть из такого сообщения: "По донесениям западной разведки, Россия стоит на грани острого продовольственного кризиса, который может поставить под угрозу безопасность Запада. Запасы продуктов питания могут закончится уже через несколько недель. Специалисты спорят лишь о том, произойдет ли это зимой или весной... В западных столицах опасаются. что острая нехватка продовольствия может вылиться в волнения, что может, в свою очередь, привести к свержению правительства. Это чревато бегством на запад тысяч [почему не миллионов? - А.Г.] людей". Я не могу указать точный номер лондонской "Таймс", откуда взяты эти замечательные пассажи, т.к. цитирую их из декабрьского (за 1998 г.) номера ежемесячной газеты "Яблочко", издаваемой партией "Яблоко", а та, в свою очередь, перепечатала их из еженедельника "За рубежом", не указав номер. "Яблочко" я вынул из своего почтового ящика в последних числах 1998 года после длительной поездки по провинциальным городам России, в ходе которой я нигде не видел ни малейшего подтверждения словам "Таймс". С западными разведками и "специалистами" (из тех, что спорят: зимой или летом?) вообще беда. Почти за 60 лет до того блистала другая западная разведка, чей уровень сквозит в таком анекдотическом пассаже из "Мемуаров" шефа нацистской секретной службы В.Шелленберга: "Канарис утверждал, что у него есть безупречные документы, согласно которым Москва связана с Уралом всего лишь одной одноколейной железной дорогой" (М., 1991, с.151).

В своем слове на конгрессе я попытался убедить слушателей, что их представления о России нуждаются в пересмотре, причем для убедительности начал со ссылки на авторитетный западный источник. Базирующаяся в Париже Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) опубликовала список стран по убыванию уровня благосостояния их жителей. Полученные показатели выводились экспертами ОЭСР не путем, как обычно, деления внутреннего валового продукта на численность жителей страны, а по совершенно новой и достаточно сложной методике, учитывающей реальную внутреннюю стоимость национальных валют (она может сильно отличаться от цифр обменных пунктов), реальную покупательную способность населения, покрытие затрат фондами общественного потребления, так называемые социальные трансферты и т.д. - но, правда, практически без учета такого дополнительного источника доходов населения, как теневая экономика.

Список возглавляет недосягаемый и малоувлекательный Люксембург с его 160 пунктами, но нам куда интереснее другая часть списка. Вот Польша, которую обожают ставить нам в пример. Она набрала 35 пунктов, а Россия со своими 34 пунктами стоит сразу следом. У Эстонии 33 пункта, у Литвы 29, у Белоруссии 26, у Латвии 25 (между прочим, столько же и у Болгарии). Казахстан (22 пункта) опережает Украину (17 пунктов), чей показатель ровно вдвое ниже российского. Туркмения и Грузия имеют по 15, Киргизия и Молдавия по 11, Азербайджан, Армения и Узбекистан. по 10, Таджикистан - только 5 пунктов.

ОЭСР не открыл никаких Америк для тех, кто общается с "гастарбайтерами" - а их в сегодняшней России не один миллион (утверждают, что всего незаконных переселенцев и беженцев из мест, набравших меньше пунктов, чем Россия, свыше пяти миллионов). Люди, бывающие в странах бывшего СССР и бывшего соцлагеря, еще и ужесточат некоторые цифры, ибо знают, как бесчеловечно много, по сравнению с заработками, вынуждены жители Прибалтики или той же Польши платить за жилье, свет, тепло, газ, телефон, транспорт; знают, что, например, в Прибалтике вообще прекращено муниципальное жилое строительство. Но почему не слышно причитаний о катастрофическом положении Молдавии, Узбекистана или Латвии, тогда как про Россию ничего другого, кажется, прочесть и услышать нельзя?

Одно объяснение, впрочем, очевидно: взлет духа, связанный с обретением государственной самостоятельности - фактор очень долгого действия, я уже упоминал этот фактор. Он не тает титульным жителям новых государств слишком мрачно смотреть на вещи. Время от времени я читаю украинские газеты (присылают друзья из Киева) и вижу иное отношение к трудностям: сжать зубы, перетерпеть, перемочь, иначе нам не возродиться, за независимость никакая плата не высока - не цитирую, передаю настрой. В России причины для подобного взлета духа отсутствовали - когда у нас ввели "День независимости", все недоумевали:

от кого же мы были зависимы? Но есть и другое, более печальное объяснение, и я не устаю его повторять: наши собственные российские печать и ТВ сеют уныние, подрывая дух нации. Будущее любой страны определяет ее дух, вещь как бы неуловимая. Но не зря древние китайцы говорили, что неосязаемое бесконечно сильнее осязаемого.

Кое-кто относится к этим побочным результатам жизнедеятельности СМИ, к их легкомыслию и безответственности философски, полагая, что это единственная альтернатива журнализму советского образца: "Да, они не боятся ляпнуть непрожеванную мысль, но они свободные люди. Общество должно мириться с этим ведь свою привилегию говорить глупости, сообщать только о плохом и иногда (бывает) распалять страсти журналисты покупают дорого: каждый год в мире гибнет до ста журналистов". Обществу эта привилегия стоит дороже. К тому же, сложилось разделение труда: гибнут одни, а страсти распаляют другие. К примеру, мы не раз слышали фразу: "Не журналисты начинают войны". Свидетели того, как разгорались армяно-азербайджанский, молдавско- приднестровский да и другие конфликты, едва ли подпишутся под таким заявлением, но речь сейчас о другом. Есть еще один вид войн - для России, как показало наше столетие, самый страшный. Это войны социальные. Ошибка думать, что их разжиганием заняты лишь наиболее отмороженные левые газеты. Не менее активны номинально демократические органы печати и телевидение. Один читатель "Литературной газеты" выдвинул в связи с этим любопытную гипотезу:

масс-медиа ведет себя так потому что демократическая власть за нападки не тронет, зато если вернутся комуняки, можно будет им сказать: "Смотрите, мы сделали все, чтобы подорвать режим ваших врагов, зачтите нам это".
Подобные подозрения даже менее приложимы к журналистской молодежи - она- то как раз достаточно часто показывает себя вполне разумной, - чем к людям среднего и старшего поколений, у которых все никак не пройдет кессонная болезнь свободы. У меня впечатление, что многие из тех, кто начинал свой путь в 70-е или еще раньше, смертельно боятся теперь (сменив ориентацию), что любое их положительное суждение сразу напомнит читателям, как они еще недавно "давали позитив", воспевали интенсификацию и ускорение, а то и подвиги чекистов.

Все годы свободы слова российские СМИ внушают своему читателю и слушателю, что он и его страна унижены и обижены всем остальным миром, забывая очевидную истину: горе народу, который усвоит психологию обиженного - он станет завистлив, ущербен, жалок, несчастен. Лучшие свои умственные силы он потратит на вычисления, кто и когда его обсчитал и обвесил, кто строит против него тайные козни, кто прячет камень за пазухой.
Все годы свободы слова российские СМИ внушают нам упадочное и паническое настроение, вгоняют в самую черную меланхолию, от которой опускаются руки. В стране не видно силы, способной противостоять этому мрачному напору. Противостоит ему, кажется, одна лишь массовая песня. Лишь она утверждает, что жизнь хорошая такая, что вечера в России упоительны (а они упоительны, читатель!), лишь она поднимает дух народа.

Не знаю, как других, а меня тошнит ежедневно натыкаться на одни и те же пошлости: "хотели как лучше, а вышло как всегда", "история не знает сослагательного наклонения", " отличие от цивилизованного мира" (мы, значит, мир нецивилизованный), "социальный взрыв", "непредсказуемые последствия" (это когда они полностью предсказуемы), "русский бунт, бессмысленный и беспощадный" - каждый легко продолжит. Такая журналистика не только навязывает привычные, как привычный вывих, повороты мысли, она еще и всегда катастрофична - ленивый, расслабленный ум подвержен именно этой инфекции. Жизнь заболевшего напоминает боевик. За каждым углом его подстерегают криминальные разборки, мусульманский фундаментализм, кризис неплатежей, озоновые дыры, СПИД, понос и золотуха.

Вот, примерно, то, что я сказал своим коллегам в Сочи. Наверное, излишне говорить, что аплодисментов не было. Мое выступление не вызвало со стороны участников "всемирного конгресса русской прессы" даже возражений, только пожимание плечами - настолько сказанное не вязалось с их картиной мира, с их образом России. Оно не лезло ни в какие ворота и, в лучшем случае, было расценено как безобидное чудачество.

Страшный мир катастрофиста

Живя в невыносимой среде, катастрофист находит в ней, подозреваю, свой мазохистический уют. Попытки правительства потерпели очередной крах. Генофонд нации безвозвратно подорван. БАМ никому не нужен. Восстановление Храма Христа Спасителя никому не нужно. Мы отстали от Запада навсегда. Россия переживает экологическую катастрофу-Россия переживает нравственную катастрофу. Российской науки больше нет. Российской авиакосмической промышленности больше нет. В России тоталитарный строй, а партии и свободная пресса - это чтобы замазать глаза Западу. В России нет свободной прессы - есть какой-то балаган для дурачков. В тоннелях метро завелись крысы- мутанты ростом с овчарку. Все российские атомные электростанции стоят на .тектонических разломах и вот-вот разломятся.

Не требуйте у авторов подобных ламентаций определения, что такое генофонд или что такое разлом - у них об этом слишком смутные понятия. Не просите их показать на контурной карте, где пролегли рельсы БАМа: те, кто легко покажут БАМ, и те, кто походя, в придаточном предложении, решают проблемы БАМа - это всегда разные люди.

"Одно мне ясно: из этой страны надо уносить ноги", - завершает свое телевизионное выступление знаменитейший кинорежиссер, пошляк в самом чистом виде, живое олицетворение пошлости в каждом снятом за долгую жизнь кадре и сказанном слове. Он тоже катастрофист.

Положительные новости катастрофисту отвратительны, он их подает не иначе, как с ужимками. Читаю в "Общей газете": "Невероятно, но факт: с начала года валовой внутренний продукт вырос на [столько-то процентов] по сравнению с тем же периодом года прошлого. А промышленное производство, как уверяет Госкомстат, увеличилась на [столько-то]". Чувствуете тон? "Невероятно", "как уверяет".

Слов нет, у нас множество журналистов, безупречно исполняющих свой долг. Они брезгуют безответственными обобщениями, выходящими далеко за рамки исследуемого вопроса. Не они, а совсем другие люди сочиняют подстрекательские заголовки вроде "В кого будет срелять голодная армия?", "Власть без ума, чести и совести", "Российское государство убило учительницу Попову", "Жизнь в России все больше похожа на зоопарк" и пр. Сочинители подобных заголовков видят лишь плохое в стране, шутка сказать, своими внутренними силами одолевшей самое страшное, что было в ее истории - коммунистическую проказу. Сразу после 17 августа 1998 одна из цветных комсомольских газет (забыл, которая из двух) вышла с огромной шапкой на первой полосе "России больше нет". Какой темный кретин сочинил такое?

Делал ремонт, выпорхнули газеты семилетней, давности. Читал с упоением. Журналисты сообщали, что, "по мнению экспертов" [кто-нибудь когда-нибудь видел этих "экспертов", этих "наблюдателей"? - А. Г.], скоро ООН установит над Россией опеку; что наши железные дороги на грани остановки; что в Москве живет без прописки полтора миллиона одних только азербайджанцев (всего- навсего и одних только!). Прямо в яблочко были и социальные прогнозы. Например, что едва каждый россиянин сможет получить заграничный паспорт, страну покинут за первый год 20 млн чел., за пять лет - 50, и что Европа уже строит лагеря для наших незаконных мигрантов. Того, что, наоборот, въезд в Россию сильно превысит выезд, не сумел предвидеть никто.

Плакальщицы обоего пола писали, что Россию ждет голод (53) и голодные бунты, а верховодить в них будут (почему-то) женщины; что Москва стоит то ли на подземных провалах, то ли на кратере временно бездействующего вулкана и вот-вот провалится либо взорвется; что Запад шлёт там отравленные продукты. И так далее.

53 Трубивших про голод можно отчасти извинить тем, что перед ними лежал как бы авторитетный прогноз на зиму 1992-93 известного (и номинально демократического) политика Явлинского. Впрочем, хорошо его зная, они могли бы понять, что этому политику куда важнее лишний раз привлечь внимание к себе, чем предупредить общество о чем бы то ни было.

Катастрофист не может просто сообщить, что в большом волжском городе (случай и цитаты подлинные) открылся обновленный художественный музей - в специально возведенном здании, после пяти лет строительства. Нет, он начнет телерепортаж так: "Интересно, скольким неимущим можно было помочь, отложив переселение музея до лучших времен?"; затем спросит у сияющего и не готового к подвоху директора, не напоминает ли ему происходящее пир во время чумы; если тот устоит и начнет лепетать что-то бодряческое, его окоротят другой заготовкой: "Да, не зря говорят, что надежда умирает последней". Заключить сюжет положено элегической благоглупостью типа: "Может, это и обитель красоты, то та ли это красота, которая спасет мир?"
Вы не поверите, но буквально только что на ОРТ, в передаче "Доброе утро", ведущая с очень уместной фамилией Чернуха задала своему гостю, разработчику молодежных одежд, следующий вопрос: "Что такое российская мода - анахронизм, насмешка над убогой жизнью или попытка приподняться над серостью наших будней?"

Молодежь наша, по какому-то здоровому инстинкту, к газетам достаточно равнодушна, новости почти не смотрит. И правильно делает - сберегает психику. В отличие от насквозь политизированного поколения своих родителей, основная масса молодых, если верить опросам, политикой не интересуется. Это делает честь их проницательности. Политика для них - это тусовка не шибко грамотных, не каждый день моющих голову тучных и склочных мужчин в дурно сшитых костюмах, сделавших своей профессией попытки прорваться к власти. Говорят, кстати, что нелюбовь к политике есть признак здорового и развитого общества. Не преждевременно ли появление такого признака у нас? Может быть. Но не забудем, что молодежь в любом обществе каким-то верхним чутьем довольно точно улавливает векторы его развития и соответственно строит систему предпочтений, планирует свою жизнь. Еще 3-4 года назад шли разговоры, будто молодежь отворачивается от образования. А в 1999 в ряд вузов конкурс достиг 15 человек на место. Молодежь вновь пошла на технические специальности, чего, кажется, никто уже и не ждал. Сегодня в России 264 студента на 10000 жителей, тогда как лучшая цифра советских времен равнялась 220 (рост на 20%).

- Среди нас, слава Богу, еще живут миллионы свидетелей предвоенной и послевоенной нищеты и голодухи. Конечно, для большинства из них эта пора сейчас милосердно расцвечена красками их молодой жизни, а день сегодняшний они видят сквозь мрачные очки старости, и все же, разговорившись с человеком, не так уж трудно добиться от него почти объективных сопоставлений. Но, даже признав, что было тогда по-настоящему худо, не в пример нашему времени, мой добрый знакомый из народных мудрецов Тихон Ильич, "ровесник Октября", как он сам продолжает себя называть, все же отдает должное и "преобразователям природы" - это у него такое имя для коммунистов. "Эти-то, преобразователи хреновы, - говорит он, - пока брюхо до колен не отрастили, вперед смотрели бодро. Помнишь, у Макаренко, Антон Семеныча, как полагалось: не пищать! Нытик, это был последний человек, а сегодня, выходит, первый. Чудеса!"

Я понимаю Тихона Ильича так: вплоть до войны каждый жил надеждой - один, что вот ужо возведут Дворец Советов да Ленина наверх взгромоздят, и наступит обещанный рай; другой - что скоро все это кончится, потому что сколько же может такое продолжаться? И эти разные надежды грели почти одинаково. А после войны, в сиянии победы, пришло чувство, что хуже чем было, уже не будет, может быть только лучше - значит, движемся, пусть и медленно, но вперед и вверх. Власти умудрились поддерживать иллюзию этого вектора еще лет двадцать после того, как всякое движение иссякло. Сегодня, когда есть и вектор и движение, когда идолище поганое околело, действует какое-то странное табу на радость по этим поводам. "Позитива не бывает; - говорят наши газетные и телевизионные редакторы независимо от формальной политической ориентации, - бывает реклама". Наверное только психоаналитик поймет какие подавленные фантазии, связанные с босоногим пионерским детством, комсомольской ячейкой и бородатым марксизмом формируют тайные фобии этих людей, заставляют придумывать смердяковские заголовки. Не будем думать об этом. Будем помнить другое. Сеять уныние - великий грех. Пессимизм - способ жить, не получая от жизни ни какого удовольствия.

Оглянемся и удивимся

Забавно, но никто как бы не замечает - одни искренне, другие притворно - насколько поразительны итоги последних 10-12 лет нашей истории. Даже неловко напоминать, что сегодня в нашей стране либеральная конституция, многопартийность, оппозиция, парламент, неподцензурные (и какие неподцензурные!) СМИ, неподцензурное книгоиздательство (и какое!), независимый суд, свободный въезд и выезд, создана законодательная основа местного самоуправления. В стране взлет гуманитарного образования, свобода предпринимательства и любой частной инициативы, полная культурная свобода, а главное - свобода как таковая, свобода без прилагательных, к которой мы так привыкли, что перестали ее замечать, как здоровый не замечает здоровья. Каждый день, выходя из метро "Кропоткинская", я вижу воссозданный Храм Христа Спасителя и каждый день не могу до конца поверить в чудо.

Благодаря России преодолен раскол Европы, ликвидирована Берлинская стена, с тоталитарной изоляцией покончено, остановлена гонка вооружений, резко сокращены ядерные арсеналы. Далее, как ни стараются сегодня в странах Восточной Европы об этом забыть, каждая из них избавилась от коммунизма не сама по себе, она была избавлена от коммунизма Москвой, вплоть до прямой режиссуры событий. (Не замечательно ли, что ни слова, ни вздоха благодарности Москва ни от одной из этих стран не дождалась?) Все это свидетельства такой оглушительной победы либерализма, о какой невозможно было даже помыслить в середине 80-х без того, чтобы тебя не подняли на смех. Либерализма в истинном смысле этого слова - не в том извращено-кадетском значении, о котором речь уже шла выше. Если слова "либеральный" и "либерализм" невозможны в данном контексте без оговорок, все же оставим их на правах условно-общепонятных терминов.

После такого беспримерного рывка всегда неизбежен некоторый откат, таков универсальный закон общественного маятника. В этот откат вписывается и чеченская война, и замедление реформ. Но такие вещи почему-то редко понимают нетерпеливые люди, задающие тон в нашей публицистике. Для них формирующаяся российская демократия - всегда "псевдодемократия", а обретенные нами свободы - всегда "псевдосвободы". Они уверенно (кто же, мол, оспорит очевидное) рисуют современную Россию как продолжение СССР, "только еще хуже" (а в СССР, по контрасту, находят, чем дальше, тем больше достоинств), как страну "коммунистической Думы" (и в прошлой-то, якобы "красной", Думе КПРФ имела лишь 29% мест, что уж говорить о нынешней!) (54), как страну, подверженную "имперскому синдрому". Где они его выкопали? Если сегодня провести всенародный опрос:

"Желаете ли вы, чтобы Россия объединилась с бывшей советской республикой такой-то?", из 14 "республик", уверяю вас, будут отвергнуты двенадцать или даже тринадцать. Украина может пройти, а может и не пройти.

Много радости приверженцам басни об имперской России доставили демонстрации весной 1999 года у американского посольства в Москве связи с войной НАТО против Югославии. Впрочем, не им одним тогда показалось, что неадекватные действия НАТО могут привести к неадекватной реакции российского общества. Но не привели. И, как теперь понятно, не могли привести. Более того, согласно опросам, коммунисты за первые недели апреля сильно съехали вниз по популярности, пропустив вперед антивоенные партии "Яблоко" и "Отечество". Уж не потому ли это произошло, что совпало со временем весеннего призыва в армию? Может, это и упрощение картины, но тенденция именно такова - и в том, что касается недавних (но обнищавших) собратьев по СССР, и относительно перспективы сколько-нибудь серьезного, а не только словесного, конфликта с НАТО из-за Сербии. Кто-то скажет: тенденция мещанская. Однако слово мещанин по-французски звучит как "буржуа", а именно буржуа совершают буржуазные революции. Россия сделала свой цивилизационный выбор, и это буржуазный выбор - нравится это антибуржуазно настроенным интеллектуалам или нет. Точнее, это возврат к давным-давно сделанному цивилизационному выбору, это отказ от модели, которая не принадлежала к какой бы то ни было среди известных цивилизаций. Подспудная подготовка к смене цивилизационного вектора шла в СССР все советские годы, и этот процесс ощущался незашоренными наблюдателями начиная с 50-х годов. Во второй половине 80-х процесс вырвался на поверхность и привел к падению коммунизма.

54 19 декабря 1999 года самое большое поражение потерпели не кто-нибудь, а экстремисты-антизападники, антилибералы, изоляционисты. Это не бросается в глаза, но легко выявляется сравнением результатов партий, не прошедшие пятипроцентный барьер в 1995 и 1999 годах (см. статью А. Верховского в "Русской Мысли" от 6 января 2000).

Да, прорыв к либерализму сделан Россией во многом инстинктивно и неосознанно. Это не обязательно плохо, однако сегодня самое время обозначить наш выбор ясно и во всеуслышание. Для начала России надо просто осознать его. Как мольеровскому герою, который, пока ему не объяснили, не осознавал, что говорит прозой. И люди пишущие, имеющие отношение к СМИ, должны постоянно напоминать своей аудитории, что мы живем в открытом обществе, что в России свободный, демократический и либеральный строй, гражданское общество при всех его первоначальных изъянах.

Главное российское чудо

Минувшим маем мне пришлось выслушать точным счетом семь не наводящих на благодушие сценариев будущего России (участвовал в трех подряд "круглых столах" еще не разъехавшихся по дачам политологов). Убедительностью эти сценарии не отличались, но единодушие наших записных рыдальцев уже почти совсем вогнало меня в грусть, когда знакомый глобалист (есть теперь и такая специальность) вверг меня в еще большее уныние, рассказав, что положение Китая и вовсе безнадежно. Если в стране 900 миллионов крестьян, объяснял он, эта взрывоопасная страна не вошла даже в двадцатый век, что уж говорить о двадцать первом. Потом он поведал, какая страшная угроза нависла над США: у нее не только принципиально нерешаемые расовые проблемы (черные мусульмане и пр.), но еще и 5 триллионов - пять тысяч миллиардов! - только внутреннего долга и чуть меньше внешнего, причем эта суперпирамида (российские долги рядом с этой суммой - песчинка рядом с валуном) может начать падать в любой день. Не лучше оказались и дела Европы. Население стареет, его прирост отрицателен, но при этом безработица держится на уровне 12-15%. Одновременно растет число занятий, которые европейцы не желают выполнять, так что их места занимают пришельцы. Англия не смогла колонизировать Индостан, зато теперь Индостан колонизирует Англию. Социальные обязательства, принятые в 50-х, в условиях роста трудоспособного населения, уже непосильны, повышать налоги далее: невозможно, а объединение Европы лишь усложнит принятие непопулярных решений...

Я прервал собеседника, не в силах выслушивать этот каталог ужасов далее. Меня вдруг осенило, что все носители катастрофического мышления бессознательно (если, они искренни) или цинично (когда играют обдуманную роль) не отступают от одного и того же, еще византийского, правила: настроишь людей на хорошее и промахнешься - все на тебя злы"; напророчишь плохое, а оно не сбудется - тебя еще и расцелуют. Горевать нет смысла, понял я. Здравый смысл и знание истории подсказывают, что к Китай, и Америка, и Европа, и уж конечно Россия справятся со своими проблемами. Любителей предсказывать светопреставления хватало во все века, но свет не преставился. И нам ли бояться будущего, когда на наших глазах, после длившейся больше семидесяти лет российской катастрофы вдруг произошло чудо.

Я уже касался этой темы выше, но как-то непозволительно вскользь. А ведь мы, россияне, стали свидетелями величайшего из чудес, свидетелями и творцами события, которого "не могло быть". Мы твердо знали, что всем нам суждено прожить жизнь при постыдном и убогом советском строе, в который мы погрузились при рождении, что даже нашим детям вряд ли удастся увидеть его конец,- ибо этот строй не навязан нам извне, как Восточной Европе, он наше отечественное изобретение, и народ наш, увы, ощущает его своим. Этот строй, рассуждали мы, устранит лишь медленное, поколениями, изживание его. И вдруг, словно истек срок проклятья, он затрещал и рассыпался - подобно тому, как от петушьего крика в гоголевском "Вие" рассеялась нечистая сила, хлопая перепончатыми крыльями и застревая в окнах.

Конечно, советский период российской истории закончился не одномоментно, это был процесс. Но процесс по историческим меркам исключительно короткий. Настолько, что порой в наших воспоминаниях дело воспринимается так: мы проснулись, здрасьте - нет советской власти. Исторически мгновенный крах коммунизма никакому академическому объяснению не поддается, что лишний раз подтверждает: история - ничто иное, как цепочка антинаучных чудес. Ведь ни один ученый муж (все равно, кремлевед, футуролог или звездочет) не предрек полтора десятилетия назад, что от "развитого социализма" вот-вот останется мокрое место.

Многим эта внезапность мешает понять, что коммунизм не околел сам по себе и не пал жертвой хитроумного заговора, а что его победила либеральная составляющая развития нашей страны, составляющая всегда очень сильная в русской истории - отсылаю к работам В.В.Леонтовича, С.Г.Пушкарева, А.Л.Янова и ряда других авторов. В нашей стране произошел, повторюсь, необыкновенный по мощи либеральный прорыв (оговорки относительно слова "либеральный" см. выше).

Люди, так и не уяснившие, что же именно случилось за поразительные 64 месяца между чернобыльским взрывом и августом 1991-го (хотя действие разворачивалось, как выражались в старину, прямо на глазах у потрясенной публики), ищут свои объяснения происшедшему. Чаще всего конспирологического свойства. То есть, если кто-то воспользовался тем или иным событием, значит он это событие втайне и подстроил.

Хотя свобода досталась нам как итог нашего собственного сложного внутреннего саморазвития в течение семи десятилетий после большевистского переворота, хотя она стократ заслужена и выстрадана Россией, все равно ее явление воспринимается как чудо. Но воспринимается не всеми, даже среди либерально и демократически мыслящих людей. Многие из тех, кто прыгал от восторга в девяносто первом, сегодня разочарованы и даже полны гнева.
Однако вправе ли был человек, пережидавший наводнение на крыше своего дома, надеяться, что едва сойдет вода, он вновь увидит милый сердцу цветник с анютиными глазками и качалку с пледом и томиком Тацита? Как ни грустно, на месте этих превосходных вещей неизбежно должны были оказаться сотни тонн ила, песка, мусора, коряг да раздутые трупы животных.

Можно ли было ждать, что едва схлынет потоп коммунизма, явится, словно град Китеж, историческая Россия (или, если кому-то так милее, Россия Серебряного века) - возродятся в одночасье поголовная вера в Бога, вековое народное трудолюбие, сноровка и расторопность, религиозное отношение крестьянина к земле, воскреснут купечество, казачество, земство, воссоздадутся образцовые финансы, продвинутая благотворительность, превосходная переселенческая политика, беспримерное по мировым меркам асимметричное национально- административное устройство со своими законами и судами у целого ряда народов, второе в мире книгоиздательское дело, вернутся к жизни культурные очаги дворянских гнезд?

Похоже, кто-то этого и ждал. А другим виделась просто, без углубления в общественно-исторические дебри, наша быстрая метаморфоза в общество потребления западного типа. Ни того, ни другого произойти, конечно, не могло. Сначала нужна беспримерная уборка, ведь коммунизм изгадил и осквернил каждый вершок родных просторов. Она займет долгие годы. Капризных это раздражает, трудности воспринимаются как нечто незаконное: мы, де, так не договаривались.

Если уж судьба расщедрилась...

И тут я бы хотел обратить внимание нетерпеливых и капризных на некоторые обстоятельства, явно оставшиеся ими неувиденными. Печальная картина, открывшаяся после схода красных вод, помешала им заметить совсем не чаемые подарки судьбы. Она уж если решает проявить настоящую щедрость, обычно не мелочится. Подарки новейшей российской истории не исчерпываются концом советской власти. Потомки оценят еще одно чудо - христианскую мудрость и политический инстинкт русского народа, с миром отпустившего в 1991-м все "советские социалистические республики" вчерашнего СССР. Включая те, что были частью метрополии, коронными землями Российской империи - Украину и Белоруссию. Ни одной из четырнадцати новых стран не пришлось вести войну за независимость. Пример Югославии показывает, что бывают куда более ужасные сценарии раздела. Причем и югославский, согласимся, не предел. Даже трудно себе представить, какие жуткие события могли произойти у нас в начале девяностых - но, к счастью, не произошли.

Но и на этом цепь новейших исторических удач России не обрывается. Мало кто оценил еще одну, хотя она тоже у всех перед глазами. Речь о той неправдоподобной быстроте, с какой в России воссоздался предпринимательский слой. Помню, в кухонных дебатах 70-х и 80-х никто не мог опровергнуть тезис, что из всех утрат исторической России эта - самая необратимая. "Политические ценности можно воспринять, но частнособственнические отношения пресечены слишком давно, откуда теперь взяться людям, знающим, что такое залоговое право, биржевой курс или оборот векселя на себя? Не смешите, батенька!" - доносился сквозь клубы дыма голос наиболее начитанного из спорщиков.

Жизнь любит посмеяться над умозрительными построениями. Нужные люди появились, едва раздался клич "Дозволено все, что не запрещено!", годный, по правде сказать, лишь для стран старого капитализма, где жизнь за века выявила всё, что безусловно следует запретить. Законодательство СССР, с которым мы съезжали в рынок, не предусматривало рыночных отношений и поэтому не содержало таких запретов. Зато запрещало вещи, без которых рынок немыслим. Первопроходцы, нарушая законы обоих миров, двигались как по минному полю. Неудивительно, что первую когорту составили люди наиболее бойкие, быстрые, дерзкие, бедовые. Социалистическая клетка тяготила их уже по причинам темперамента. "Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков" - жаловался когда- то Высоцкий. Выяснилось что не так уж и мало.

Исторически мгновенно наладив инфраструктуру рынка, они совершили невероятное. Хотя акыны нашей публицистики, во всеоружии своих телевизионных познаний о жизни, видят пока лишь отрицательную - уголовную и гротескную - сторону процесса. Верно, некоторые из пионеров российского рынка заслуженно не понравились бы старику Ломброзо, но их великую экономическую импровизацию невозможно было обойти или перескочить. Подумайте, из какого девственного социалистического леса вышли эти люди, совершенно не боящиеся жизни, вмиг начавшие заниматься челночным бизнесом, открывать магазины, возводить биржи, банки, холдинги (и пирамиды!), гнать грузы через границы, открывать рекламные и продюсерские компании, выпускать акции и векселя, прогорать и вновь вскакивать (или не вскакивать) на ноги!

Спору нет, в отечественном бизнесе с самого начала присутствовала криминальная струя (хоть и не такая мощная, как изображают газеты). Не так давно я совершил журналистскую поездку по 22 провинциальным городам, везде интересовался именно этим и получал похожий ответ: да, вот такой-то с судимостью (чаще по советской экономической статье, но нередко и по уголовной). Но теперь ворочает крупным делом, ворочает по правилам рынка и деловой жизни, хотя и сохранил былые манеры. Те, кто пришли в легальную экономику, больше не желают конфликтовать с законом. Не надо недооценивать их гибкость и обучаемость, их способность - и стремление! - респектабелизироваться. Управлять преступным бизнесом - неизмеримо более хлопотное, опасное и высокозатратное занятие, чем управлять налаженным законным делом. А так как за прошедшие годы жизнь выявила на Руси великое множество врожденных дельцов, купцов, оборотистых предпринимателей из молодежи, то люди, знакомые с нарами, численно затерялись в этом множестве.

Новые люди пришли неузнанными, их принимают не за тех, кто они есть. Сознавая это или (чаще) нет, они готовят большой экономический рывок России. Их уже миллионы, и они стали теми, кем стали, не благодаря наследственным капиталам, семейной традиции и родительскому выбору, не благодаря соответствующему образованию и целенаправленной подготовке к своей нынешней социальной роли. Они сами, в зрелом возрасте и предельно сознательно выбрали свой путь и уже поэтому, за редким исключением, менее всего настроены на примитивное проедание своих неправедных - как убеждена "прогрессивная" публицистика - богатств. (Бальзак, Прудон и другие почтенные авторы - не говоря уже о пророках и апостолах - объявляли неправедным, помнится, всякое богатство.)

Считается, что, полноценная демократия и устойчивая рыночная экономика возможны лишь там, где есть средний класс. "Цивилизованный мир держится на среднем классе, но в этой стране о таких вещах лучше не вспоминать", - старчески брюзжат (простите, если повторился) молодые телеведущие. "Ах, если бы у нас был средний класс!", - бодро подхватывают политики, намекая, что, мол, раз среднего класса нет, какой с них спрос? Да, и наш средний класс, и его составляющая - предпринимательский слой, существуют пока лишь в виде черновика, а вчитываться в черновик любит не всякий. Пословица "Дураку пол- работы не показывай" замечательно верна.

Научившись торговать и посредничать, отечественный предприниматель теперь учится производить. И кое-что уже производит. И кое-что добывает. И выращивает. И строит. Правда, тут не полработы, а пока в лучшем случае четверть. Но, с другой стороны, и годков-то прошло - всего ничего.
Не забудем и того, что на каждого настоящего предпринимателя приходится сегодня с десяток тех, кого председатель Российского социал-демократического союза Василий Липицкий (я уже имел случай его цитировать) назвал "экономически самоответственными людьми". Говоря на страницах "Независимой газеты" о "безмерно возросшей" самоответственности российских граждан, он именно ею объяснил тот поразительный факт, что "сегодня самостоятельную экономическую активность в России проявляет куда большая часть населения, чем в странах, где рыночная экономика существует уже сотни лет".

Появление экономически самоответственных людей не просто еще один социальный феномен, это главное событие в нашей стране после краха коммунизма и мирного распада СССР. Оно гораздо важнее всех выборных и думских баталий, всех зигзагов политического курса, всех больших и малых конфликтов, всех экономических и финансовых перепетий, важнее всего остального, что произошло в России за эти годы. Время по достоинству оценить это третье чудо новейшей российской историй также придет не завтра.

 

 

Глава V Поучимся у Западной Европы?

 

Миф о добром немецком примере для России

Одно из моих печатных выступлений против катастрофизма нашей журналистики вызвало печатную же отповедь под названием "Мы не катастрофисты, мы свидетели катастрофы". Отповедь принадлежала перу Ростислава Горчакова, редактора одной из провинциальных газет. Походя, обвинив меня в "идеологическом обслуживании режима", он утверждал: "Над Россией сейчас вновь опускается ночь", и этот мрак будет сгущаться "до тех пор пока нами будут продолжать править бывшие гестаповцы и бывшие гауляйтеры". Чтобы читатель понял, откуда взялись гестаповцы и гауляйтеры, давался целый вставной фельетон.

Вообразите, мол, такую картинку: в ФРГ минуло 10 лет после краха нацизма, пост федерального канцлера занимает бывший гауляйтер Кох, он призывает бывших узников примириться с бывшими охранниками, правительство состоит из его бывших партайгеноссе, "депутаты бундестага чуть ли не на всех заседаниях с картами в руках лихорадочно ищут у соседей исконно немецкие земли, в чем находят полную поддержку МИДа, коим руководит выдающийся профессионал гестапо герр Мюллер [в тот момент Примаков еще был министром иностранных дел - А.Г.]. Промышленность приватизирована, и бывшими заводами фирмы Герман Геринг АГ ныне руководит выдающийся рыночный бизнесмен и личный друг канцлера герр Мартин Борман". И так далее. Если бы такое прочел со сцены эстрадный балагур, публика падала бы со стульев от смеха.

Поскольку примером Германии нам тычут в глаза достаточно часто, давайте примем условия игры и всерьез вообразим Германию, где фашизм не выкорчеван внешней военной силой, а реформировался. Вообразим предвоенного немца- антифашиста, которому предлагают: сделай выбор для своей родины! С одной стороны - война, гибель каждого десятого жителя Германии, миллионы искалеченных, сметенные с лица земли города, 250 тысяч погибших только за одну ночь только в одном Дрездене [1], разгром, оккупация, репарации, утрата навек 33% территории по сравнению с 1913 годом, раскол оставшейся территории страны надвое на протяжении 45 лет, страшная вина перед остальным человечеством. А с другой - версия г-на Горчакова. Неужели бы спрошенный заколебался в выборе? "Пускай старые фашисты ходят, пока живы, на могилу фюрера со словами "Рано умер, отец" сколько им влезет. Чорт с ними! - сказал бы он без сомнения. - Я с радостью соглашаюсь на такую плату".

Вот и Россия согласилась на такую плату. И благодарит Бога, что не пришлось платить другую.

В остальном же процитированный фельетон не такой уж и фельетон. Новые мехи в ФРГ наполняли тем вином, какое имелось в наличии. Дело в том, что "через 10 лет после краха нацизма", т.е. в 1955 году, в администрации ФРГ трудились десятки тысяч вчерашних нацистов. И не только на рядовых должностях. В 50-е годы немало лиц с активным нацистским прошлым занимали весьма высокие посты в стране. С юных лет в моей памяти засело несколько из них - федеральные министры Оберлендер и Зеебом, глава военной разведки Гелен, генералы на высших командных должностях Шпейдель и Хойзингер (забыл, которого из них связывали с убийством в 1934 году югославского короля Александра и французского министра Барту). При желании легко установить и другие имена. У советских пропагандистов была легкая жизнь, им ничего не надо было выдумывать. "Правду", что ни день, украшала сенсация вроде: "Генерал вермахта, военный преступник NN стоит у руководства НАТО!" Да что там министры и генералы! Канцлер ФРГ в 1966-68 гг. Курт Георг Кизингер (преемник Эрхарда и предшественник Брандта) состоял в нацисткой партии с февраля 1933 года по май 1945-го, был заместителем заведующего отделом радиопропаганды германского МИДа и в этом качестве имел тесные контакты с Риббентропом и Геббельсом. А бывший эсэсовец Курт Вальдхайм (обвинявшийся в военных преступлениях в Югославии) в 1972 г. стал генеральным секретарем ООН, а в 80-х был президентом Австрии.

Вот какие черты духовного климата ФРГ середины 50-х счел нужным выделить современный немецкий историк проф. Рейнхард Рюруп: "Досрочное освобождение нацистских преступников, осужденных в Нюрнберге, реабилитация генералов вермахта, деятельность крупных функционеров третьего рейха на руководящих постах в Федеративной республике... Книжный рынок на многие годы заполонили мемуары фельдмаршалов и генералов... Убийства и зверства немцев на советской земле последовательно затушевывались" [2].

Вплоть до 70-х, т.е. до подписания правительством Брандта договоров с СССР, Польшей и Чехословакией, правительство ФРГ рассматривало границы рейха на 1 марта 1937 как продолжающие юридически существовать, и время от времени об этом напоминало (например, в заявлении от 10 декабря 1965). В стране открыто действовали такие симпатизанты нацизма, как Национал- демократическая партия, Немецкая партия, Общегерманский блок, Немецкая молодежь Востока, "Стальной шлем", Союз немецких солдат, Союз бывших военнослужащих войск СС (даже через 25 лет после войны насчитывал сто тысяч членов) и т.д.

Где они теперь? Там же, где будут через два-три десятилетия наши упорствующие ленинцы и сталинцы. Что, помимо бега времени, устранило их? Приход нового поколения и рост уровня жизни. Руководство России сегодня не может не состоять из бывших капеэсэсовцев, но это пройдет. Интереснее другое: похожи ли эти люди на сталинских наркомов? Нет, они больше похожи на политиков свободной страны - многие, правда, в неотесанной версии. Но ведь в любой свободной стране полно неотесанных политиков. А встречаются и продажные.

Р.Горчаков призывал не наполнять новые мехи российской демократии "прокисшей отравой из плодов многих лет отрицательного отбора". Увы, такая рекомендация хоть и звучит высокохудожественно, но по своей дельности напоминает обращенный к крестьянам совет персонажа по имени Вово, из "Плодов просвещения" Толстого, сеять "непременно мяту".

Много ли прока в благопожеланиях, совершенно невоплотимых в жизнь? Если чистота стиля оказалась утопичной в Германии, где нацизм был у власти всего- то 12 лет, что же говорить о нашей стране, испытавшей 74-летнюю большевистскую оккупацию! Не требуйте, господа, от России невозможного во второстепенном после того, как она совершила невозможное в главном.

Где уважали человеческую жизнь?

Все истекшее десятилетие, особенно перед вступлением нашей страны в Совет Европы, московские газеты неоднократно возвращались к теме смертной казни. Одни авторы незамысловато истолковывали требование о ее отмене как попытку нескольких чересчур благополучных стран навязать России свои понятия, предостерегали нас от такой беды и убеждали жить своим умом. Другие (из тех, что волнуются как невесты при слове "Запад") писали еще более интересные вещи. Во-первых, они объясняли, что на Западе издревле "утвердились гуманизм, представительная власть, цивилизованный суд, вера в закон и нелицемерное уважение к человеческой жизни" (цитата подлинная), а во- вторых, устало сомневались, что жители современной России в силах даже сегодня усвоить подобную систему ценностей, понять, как противоестественна смертная казнь. У россиян, де, не тот менталитет (что бы это ни означало), у них за плечами вереница кровавых деспотических веков, а представительная власть, цивилизованный суд и т.д. (см. выше) им никогда не были ведомы.

Будете в Лондоне - купите билет на обзорную экскурсию по центру города в открытом автобусе. Там есть наушники, можно слушать объяснения по-русски. У Гайд-парка вы услышите, что там, где сейчас "уголок оратора", находилось место казней. Казни были основным общественным развлечением лондонской публики в течение многих веков. Главная виселица имела какое-то (забыл) шутливое имя. Повод для юмора был налицо: там на разновысоких балках была 21 петля, так что получалось подобие дерева. То ли она напоминала англичанам елку с украшениями, то ли что-то еще. И виселицы работали без простоев, недогрузки не было.

Некоторые вещи помогает понять искусство. Историки культуры давно признали, что даже в античных, библейских и мифологических сюжетах европейские художники отражали реалии окружавшей их жизни. И эти реалии ужасают. Посмотрите на гравюры Дюрера и Кранаха. Вы увидите, что гильотина существовала за два века (!) до Французской революции. Вы увидите, как в глаз связанной жертве вкручивают какой-то коловорот, как вытягивают кишки, навивая их на особый вал, как распяленного вверх ногами человека распиливают пилой от промежности к голове, как с людей заживо сдирают кожу. Сдирание кожи заживо - достаточно частый сюжет не только графики, но и живописи Западной Европы, причем тщательность и точность написанных маслом картин свидетельствует, во-первых, что художники были знакомы с предметом не понаслышке, а во-вторых, о неподдельном интересе к теме. Достаточно вспомнить голландского живописца конца XV - начала XVI вв. Герарда Давида.

Московское издательство "Ad Marginem" выпустило в 1999 году перевод работы современного французского историка Мишеля Фуко "Надзирать и наказывать" (кстати, на обложке - очередное сдирание кожи), содержащей немало цитат из предписаний по процедурам казней и публичных пыток в разных европейских странах вплоть до середины прошлого века. Европейские затейники употребили немало фантазии, чтобы сделать казни не только предельно долгими и мучительными, но и зрелищными - одна из глав в книге Фуко иронически озаглавлена "Блеск казни". Чтение не для впечатлительных [3].

Гравюры Жака Калло с гирляндами и гроздьями повешенных на деревьях людей - отражение не каких-то болезненных фантазий художника, а подлинной жестокости нравов в Европе XVII века. Жестокость порождалась постоянными опустошительными войнами западноевропейских держав уже после Средних веков (которые были еще безжалостнее). Тридцатилетняя война в XVII веке унесла половину населения Германии и то ли 60, то ли 80 процентов - историки спорят - населения ее южной части. Папа римский даже временно разрешил многоженство, дабы восстановить народное поголовье. Усмирение Кромвелем Ирландии, стоившее ей 5/6 ее населения, я уже упоминал по другому поводу. Рядом с этим бледнеет сама святая инквизиция. Что касается России, она на своей территории в послеордынское время подобных кровопусканий не знала даже в Смуту. Более того, Россия - почти единственная страна, не допустившая свойственного позднему европейскому средневековью сожжения заживо тысяч людей [4]. Видимо, поэтому не знала она и такой необузанной свирепости нравов. Подробнее об этом речь пойдет чуть ниже.

На протяжении почти всей истории человеческая жизнь стоила ничтожно мало именно в Западной Европе. Сегодня без погружения в специальные исследования даже трудно представить себе западноевропейскую традицию жестокосердия во всей ее мрачности. Немецкий юрист и тюрьмовед Николаус- Генрих Юлиус, обобщив английские законодательные акты за несколько веков, подсчитал, что смертную казнь в них предусматривали 6789 статей. Еще в 1819 году в Англии оставалось 225 преступлений и проступков, каравшихся виселицей. Когда врач английского посольства в Петербурге писал в своем дневнике в 1826 г., насколько он поражен тем, что по следам восстания декабристов в России казнено всего пятеро преступников, он наглядно отразил понятия своих соотечественников о соразмерности преступления и кары. У нас, добавил он, по делу о военном мятеже такого размаха было бы казнено, вероятно, тысячи три человек.
А теперь возьмем самый древний свод нашего права, "Русскую правду", он вообще не предусматривает смертную казнь! Из "Повести временных лет" мы знаем, что Владимир Святославич пытался в 996 г. ввести смертную казнь для разбойников. Сделал он это по совету византийских епископов (т.е. по западному наущению), но вскоре был вынужден отказаться от несвойственных Руси жестоких наказаний.

Впервые понятие смертной казни, которая предусматривалась за измену, за кражу из церкви, поджог, конокрадство и троекратную кражу в посаде, появляется у нас в XV веке в Псковской судной грамоте и в Уставной Двинской грамоте. То есть, первые шесть веков нашей государственности прошли без смертной казни, мы жили без нее дольше, чем с ней. Понятно и то, почему данная новация проникла сперва в Двинск и Псков. Двинск - это ныне принадлежащий Латвии Даугавпилс (а в промежутке - Динабург), да и Псков неспроста имел немецкий вариант своего имени (Плескау). Оба города были, благодаря соседству с землями Тевтонского и Ливонского Орденов, в достаточной мере (гораздо теснее, чем даже Карпатская Русь или Литовская Русь) связаны с Западной Европой. Новшество постепенно привилось. Но даже в пору Смуты смертная казнь не стала, как кто-то может подумать, привычной мерой наказания. Земский собор Первого ополчения 1611 года запрещает назначать смертную казнь "без земского и всей Земли приговору", т.е. без согласия Земского собора. Судя по тому, что ослушник обрекал на казнь себя самого, нарушение правила об обязательности утверждения смертного вердикта Земским собором было одним из самых страшных преступлений. Едва ли такие ослушники находились.

О благонравии и жестокосердии

Одна из самых ужасных казней нашего Смутного времени - повешение юного сына Марины Мнишек. Один новейший автор, не историк (не хочу делать ему рекламу), называет это "неслыханным среди христианских народов деянием". Не будь его познания так бедны, он мог припомнить хотя бы историю гибели двух малолетних сыновей английского короля Эдварда IV, тайно удавить которых, едва они осиротели, велел их родной дядя, герцог Ричард Глостер. После этого он со спокойным сердцем короновался в качестве Ричарда III, а два детских скелета были найдены в одном из казематов Тауэра много времени спустя, в 1673 году.

Но вернемся к России. "Уложение" 1649 года предусматривает смертную казнь уже в 63 случаях - много, но все еще бесконечно меньше, чем в Европе. Перебежавший вскоре в Швецию подъячий Котошихин уверял, что в Москве многих казнили за подделку монеты. Но не символично ли, что сам Котошихин закончил свою жизнь от руки шведского палача?

Кстати, к вопросу о цивилизованном и нецивилизованном суде. Уложение 1649 года тщательно регламентирует судебный процесс, чтобы "всем людям Московского государства, от большаго до меньшаго чину" можно было доказательно отстаивать свою правоту, а суд вершился бы, "не стыдяся лица сильных". Неправедный ("по посулам, или по дружбе, или по недружбе") суд сурово карался, равно как и любая фальсификация (включая "чернение, меж строк приписки и скребление") документов судебного дела. Множество статей защищали от бесчестия, клеветы и "непригожих слов", притом иск мог вчинить и крестьянин, и даже "гулящий человек". Уложение 1649 года обеспечивало и вовсе уникальную вещь - а именно, право каждого обратиться прямо к царю через голову промежуточных инстанций. Надо было лишь при свидетелях выкрикнуть "Великое государево дело" (в следующем веке - "Слово и дело"). Такого человека надлежало "бережно" доставить в Москву, он сразу становился лицом, защищенным от того, кого он изобличал, будь то хоть сам воевода.

Затронем заодно - вдруг не будет другого повода! - и тему отсутствия (якобы) русской традиции представительной власти. Есть такой термин "донаучные понятия", это тот самый случай. Даже школьникам ныне известно, что при раскопках Новгорода находят избирательные бюллетени на бересте. Даже школьники приведут такие примеры казачьих демократий, как Дон и Сечь. А какая была разработанная система выборов в Земские Соборы XVI-XVII веков со всеми ее цензами, наказами, выборными округами, институтом выборщиков!

Власть в допетровской Руси, "за исключением верховной власти самодержавного государя, была представлена выборным элементом. "Лучшие люди" судили вместе с любым судьей (зачаточная форма суда присяжных, что впервые отмечено Судебником 1497 г., но несомненно уходит глубже в средневековье). Выборные должностные лица управляли волостями (земские старосты и целовальники), выборные наподобие англосаксонских шерифов лица отвечали за полицейский порядок и низшее уголовное законодательство (губные старосты и целовальники). По сути дела, власть имела под собой мощную демократическую базу. О развитости этой демократии можно спорить, но это была не бюрократическая, а антибюрократическая система правления" [5], поскольку бюрократия, представленная классической фигурой дьяка, воспринималась всем населением, начиная с низов, не как власть, а как чиновничество, исполняющее волю (пусть даже дурно и корыстно) власти, прежде всего выборной.

И крестьянский "мiр" решал вопросы именно голосованием, причем, наиболее важные решения, напомню, требовали не менее 2/3 голосов. Вообще для России всегда было характерно обилие выборных должностей, и тем, кто не хочет попасть впросак с заявлениями, отрицающими русскую демократическую традицию, стоит обратиться, например, к уже упоминавшейся выше книге В.Н.Белоновской и А.В.Белоновского "Представительство и выборы в России с древнейших времен" (М., 1999).

Вернемся к оставленной теме. Долгая поездка по Западной Европе в 1697-98 гг. произвела на внимательного и пытливого Петра Первого большое впечатление. Среди прочего он решил, что материальный прогресс посещенных им стран как- то связан с жестокостью тамошних законов и нравов и сделал соответствующие выводы. Совсем не случайность, что самая жестокая и массовая казнь его царствования, казнь 201 мятежного стрельца 30 сентября 1698 года в Москве, произошла сразу после возвращения молодого царя из его 17-месячной европейской поездки[6].

Однако бороться с устоявшейся системой ценностей - дело чрезвычайно трудное. По числу казней Россия даже при Петре и отдаленно не приблизилась к странам, служивших ему идеалом, а после его смерти это число и вовсе пошло на убыль. Середина XVIII века отмечена фактической отменой смертной казни. В 1764 году оказалось, что некому исполнить приговор в отношении Василия Мировича. За двадцать лет без казней профессия палача попросту исчезла. Не сильно процветала эта профессия в России и в дальнейшем.

Следующий век отмечен в России дальнейшим смягчением нравов. Не в том смысле, что преступников безоглядно миловали, совсем нет. Становилось меньше поводов наказывать и миловать. В 1907 году в Москве вышел коллективный труд "Против смертной казни". Среди его авторов были Лев Толстой, Бердяев, Розанов, Набоков-старший, Томаш Масарик и другие известные писатели, правоведы и историки. Клеймя жестокость царской власти, они приводят полный, точный и поименный список казненных в России в течение 81 года между восстанием декабристов и 1906 годом. За это время было казнено 2445 человек (приговоров вынесено больше, но не все исполнены), т.е. совершалось 30 казней в год. Эту цифру, правда, увеличивают два польских восстания 1830 и 1863 гг. и начало революции 1905-1907 гг. Если же брать мирное время, получится 19 казней в год. На всю огромную Россию! О чем говорит эта цифра с учетом того, что в течение всего этого периода смертная казнь за умышленное убийство применялась неукоснительно? Она говорит о том, что сами убийства случались крайне редко. (Кстати, в очень буйных народах тогда числились финны, они чаще кавказцев пускали в ход свои знаменитые "финки".) Редкость убийств лучше любых объяснений показывает нам нравственный облик народа.

Этот облик проявляется еще в одной важной подробности. Выше уже шла речь о том, каким важным общественным развлечением и зрелищем были в Западной Европе публичные казни. Во Франции эту традицию прервала лишь Вторая мировая война. В ряде эмигрантских воспоминаний и дневников можно встретить (под 1932 годом) возмущение по поводу того, что знакомый N отправился поглазеть на казнь Павла Горгулова, убийцы французского президента Думера. Последним прилюдно казненным в Париже стал в 1939 году некто Вейдман.

Конечно, и в России казни собирали зрителей. Например, казни Разина, Пугачева, и это не должно удивлять. Сами эти фигуры потрясали и завораживали воображение. А если не Пугачева? Датчанин капитан Педер фон Хавен, посетивший Петербург в 1736 году, писал, что в столице "и во всей России смертную казнь обставляют не так церемонно, как у нас (т.е. в Дании - А.Г.) или где-либо еще. Преступника обычно сопровождают к месту казни капрал с пятью-шестью солдатами, священник с двумя маленькими, одетыми в белое мальчиками, несущими по кадилу, а также лишь несколько старых женщин и детей, желающих поглядеть на сие действо. У нас похороны какого- нибудь доброго горожанина часто привлекают большее внимание, нежели в России казнь величайшего преступника".

Другое свидетельство. В день казни братьев Грузиновых в Черкасске, 27 октября 1800 г. полиция обходила дома обывателей и выгоняла всех жителей на Сенной рынок, где состоялась казнь [7]. Характерно и то, что в момент казни (чьей бы то ни было) русский люд снимал головные уборы, многие отворачивались и закрывали глаза. И еще одна важная подробность. После казни Пугачева собравшиеся не стали досматривать продолжение экзекуции - кнутование его сообщников [8]. "Народ начал тогда тотчас расходиться" - читаем мы у мемуариста Андрея Болотова, свидетеля "редкого и необыкновенного у нас (! - А.Г.) зрелища".

Так ведут себя люди, которым отвратительно все жестокое, даже если они не сомневаются в заслуженности кары. Парижане времен французской революции вели себя иначе. Согласно "Chronique de Paris" (ее цитирует упомянутый выше Мишель Фуко) "при первом применении гильотины народ жаловался, что ничего не видно, и громко требовал: верните нам виселицы!" [9] В этих двух типах поведения я вижу отражение каких-то глубинных, ведущих свое начало в древних временах, этнопсихологических различий.

Чтобы изменить русское отношение к смертной казни потребовалось полное крушение всего внутреннего мира нашего народа, произошедшее в 1917 году. Вдобавок всемирная культурная революция ХХ века в значительной мере стерла различия между народами вообще. И все же не могу себе представить, чтобы у нас привились "музеи пыток", столь популярные во многих европейских городах. Само пристрастие к таким музеям что-то приоткрывает нам в западноевропейском характере, сформированном всей историей Запада.


1. "Итоги второй мировой войны", пер. с нем., М. 1957, с. 598
2. "Война Германии против Советского Союза. 1941-1945", Argon-Verlag, русская версия, Berlin, 1992, с. 267.
3. Фуко перечисляет страны, принявшие "современные" судебные кодексы (что знаменовало новую эру в уголовном правосудии), в таком порядке: "Россия, 1769; Пруссия, 1780; Пенсильвания и Тоскана, 1786; Австрия, 1788; Франция, 1791 (год IV), 1808 и 1810" (М.Фуко, "Надзирать и наказывать", М., 1999, с. 13).
4. Российское законодательство Х-ХХ веков, т.3, М., 1985, с. 259.
5.В. Махнач. Россия в ХХ столетии (Диагноз историка культуры). В сб. "Иное. Хрестоматия нового российского самосознания", М., 1995.
6.Любопытно, что не встретив в Голландии, Англии и германских княжествах бань, он решил что бани - такое же препятствие на пути прогресса (слово "прогресс" проникло в русский язык именно при Петре), как и излишняя мягкость нравов. Впрочем, начатая им было борьба с банями успеха не имела и сравнительно быстро сошла на нет.
7.Е.В.Анисимов, "Народ у эшафота". Звезда, № 11, 1998.
8. Там же.
9. Мишель Фуко, указ. соч., с. 87, сноска.


Источники:

Pentagraphic, Ltd. Москва 2002
http://www.homeru.com/rci/russia/russia_55_1.html
http://www.homeru.com/rci/russia/russia_55_2.html

http://www.homeru.com/rci/russia/russia_55_4.html

http://www.homeru.com/rci/russia/russia_55_5.html
http://www.homeru.com/rci/russia/russia_55_6.html

 


 

Дата первой публикации Портала "Россия" - апрель 2006 г.

Разрешается републикация любых материалов Портала

Об авторских правах в Интернете