Институт России  Портал россиеведения 

 http://rospil.ru/

 

Каталоги  Библиотеки  Галереи  Аудио  Видео

Всё о России  Вся Россия  Только Россия  

Русология   Русословие   Русославие

 

Главная   Гостевая   Новости портала   О портале    Каталог "Россия в зеркале www"

 

Мы любим Россию!

 

Россиеведение

 

Образ историка-россиеведа в новейшей американской историографии:
характеристики и самооценки


А.А. Сальникова

 

Проблема реконструкции модели взаимоотношений исторической действительности как объекта познания и историка как познающего субъекта традиционно занимала одно из ведущих мест в зарубежной исторической науке. Не обошло своим вниманием эту проблему и американское россиеведение, всегда подчеркивавшее особую роль и место историка-исследователя в формировании, интерпретации и осмыслении имеющихся представлений о прошлом. В процессе развития россиеведения как научной дисциплины в США сменилось уже несколько поколений исследователей истории России и произошла определенная трансформация представлений о том, кто и как должен заниматься изучением упомянутых проблем.

Особую актуальность этому вопросу, как, впрочем, и вопросу о будущности и перспективах развития американского россиеведения в цепом, придали известные события начала 1990-х гг. в России, полностью опрокинувшие прежние представления американских ученых о российском феномене и заставившие их пересмотреть целый ряд сформиро-вавшихся к тому времени концепций и категорий.

Как нельзя более образно характеризует сложившееся положение известное выражение М. Малиа "из-под глыб"1, живописующее поистине трагический образ западного россиеведения, поверженного не только нагромождением глыб рухнувшего коммунистического строя в России, но и собственными концептуальными руинами. Естественно, что главный удар пришелся по тому направлению западной интеллектуальной мысли, которое и в отечественной, и в зарубежной литературе традиционно именуется "советологией" и которое было сконцентрировано на изучении новейшей истории России. Но было бы неправильно и неадекватно представлять советологию в отрыве от россиеведения, поскольку она выросла из последнего и является его составной частью и логическим продолжением, т.е. по существу неотделима от него ни исторически, ни эпистемологически.

В этих условиях необычайную актуальность приобретает наряду с вопросом о том, что же делать дальше, и вопрос о том, кто и как будет изучать историю России за рубежом в третьем тысячелетии? Решение этого вопроса ассоциируется в нашем понимании с построением некоего идеального образа, своеобразной модели историка-россиеведа. Причем для построения такой модели в американской историографии есть целый ряд посылок.

Прежде всего, делать это следует не абстрактно, не умозрительно, а опираясь на опыт, удачи и ошибки предшествующих поколений историков. Как пишет М. Каммен, в соответствии с заветным правилом одного из старейших американских советологов (и, кстати, одного из самых замечательных подающих в истории американского бейсбола) С. Пейджа, игрокам не следует оглядываться назад, "ибо они могут вас настигнуть". "Они, - разъясняет Каммен, - это следующее за нами поколение историков"2. Но именно для них и ради них, именно потому что "они" неизбежно нас "настигнут", целесообразно и уместно "оглянуться назад".

При этом неплохо было бы осмотреться и по сторонам, иначе говоря, четко оценить ситуацию, складывающуюся сегодня в американском россиеведении. Ситуация эта отнюдь не проста. Проявляется это, прежде всего, в общем падении интереса к российской истории, чем и объясняется, вероятно, уход в полидисциплинарные сферы, отказ от изучения традиционной истории, как таковой. Следовательно, формирование образа современного историка-россиеведа предполагает включение сюда и ряда характеристик, которые были бы не просто необходимы, но понятны, реализуемы и привлекательны для творческой молодежи.

Наконец, формируемый исследовательский образ должен разумно сочетать специфические черты и проявления национальной историографической школы и некие общие наднациональные принципы и критерии, что обусловлено современной тенденцией к интернационализации исторических знаний.

Не претендуя на всесторонность и широту охвата всего историографического горизонта, отметим, что понятие "образ историка" позволяет провести некоторые обобщения и наметить перспективы развития американской историографии отечественной истории. Содержание этого понятия можно трактовать довольно широко. Абстрагируясь от литературоведческих и искусствоведческих определений, позволим себе руководствоваться следующим: "Образ - живое, наглядное представление о ком-чем-либо"3.

Каждая эпоха, каждое поколение американских историков создавало свой идеальный образ россиеведа, воплощавший в себе основные черты и атрибуты современной (однако, подчас далеко не идеальной) действительности. По существу вся история этого отнюдь не простого процесса делится на две неравные по времени части - до Октябрьской революции и после. Заметим, что именно Октябрьская революция и последовавшие за ней события породили в США всплеск интереса к рос-сиеведческим изысканиям. Но относительно поздно зародившийся интерес к российской истории повлек за собой и ряд непростых последствий и проблем, среди которых назовем не только сравнительно слабое знание американцами к 1914 г. русской истории вообще, и отсутствие адекватной источниковой и историографической основы для ее дальнейшего изучения, но и особое, подчас неоправданно повышенное, внимание к проблемам новейшей истории России за счет остальных периодов ее истории. Наличие в США таких достаточно компетентных историков-россиеведов, как Ф. Голдер, Р. Кернер, А. Кулидж, С. Хар-пер, не восполняло имеющихся пробелов в сфере историков-профессионалов, специализирующихся на изучении российской истории. Поэтому эти лакуны были заполнены теми, кто оказался "под рукой": с одой стороны, российскими историками-эмигрантами, с другой - полупрофессиональными американскими исследователями-журналистами, дипломатами, общественными деятелями, имевшими в ряде случаев также российское происхождение. Все это наложило отпечаток на формирующийся в США в то время образ историка-россиеведа, который ассоциировался зачастую в массовом общественном сознании с выходцем из России - интеллигентным, хорошо образованным, продолжающим традиции отечественной исследовательской школы, сосредоточившем свое внимание преимущественно на изучении истории российского средневековья. В образе этих людей было столько привлекательного, что, как выяснилось впоследствии, они оказали сильнейшее научное и общечеловеческое влияние на молодое поколение советологов, обусловив отчасти и сам их приход в эту область исторических исследований4.

В 1950-е гг., с превращением в США россиеведения и советологии в академическую дисциплину, положение кардинальным образом меняется. В этот период здесь наблюдается значительный рост количества исследований по российской истории5. Растет и число специалистов, причем за счет "своих", американских исследователей. Однако эти процессы отнюдь не свидетельствовали в пользу создания академического образа историка-россиеведа. Сильнейшая политизация россиеведения в США в этот период (что проявлялось, кстати, даже и при изучении средневековой истории России) привела к появлению нового образа историка-россиеведа - активного борца с угрозой коммунизма. Этот образ настойчиво и открыто насаждался идеологической пропагандой времен "холодной войны". Он сознательно культивировался и субсидировался государством. Но во многом он был подготовлен и теми сложнейшими общественно-политическими условиями, в которых проходило становление нового поколения россиеведов и как личностей, и как историков-профессионалов. "Кошмар "красного фашизма" вселял ужас в целое поколение и проявился в "холодной войне" и ее поборниках"6.

Не следует, однако, упрощать ситуацию и идентифицировать описанный образ с каждым, кто в 50—60-е гг. занимался изучением истории России. Будучи вынужденными хотя бы в какой-то степени соответствовать образу "историка-борца", отдельные исследователи по существу своему представляли полный его антипод. И это было очень важно: именно они формировали новое поколение исследователей-россиеведов, образ Учителя для которых значил не так уж мало. В этой связи нельзя не упомянуть одну из немногих академических научных школ, сформировавшихся в американском россиеведении - школу Л. Хеймсона.

Постепенно усиленная идеологизация образа историка в США все больше заменялась его профессионализацией. Немаловажную роль в этом сыграло внедрение в 1970-е гг. методов "новой социальной истории" в теорию и практику россиеведения, что изменило его предметные границы ("история снизу"), всемерно расширило источниковую базу исследований, усилило специализацию исторических изысканий в области российской истории. Все это потребовало от историков, в первую очередь, высокого профессионализма - идеологу в такой ситуации было просто не справиться. Синхронно этому процессу в американской историографии происходит и живая смена поколений историков-росси-еведов, что меняет имидж последних и чисто внешне - по возрастному, половому, этническому признаку. Это, в свою очередь, также способствует в определенной мере расширению проблематики исследований, сосредоточению внимания на изучении различных прослоек и групп в российской истории (в том числе этнических, половозрастных, региональных), привносит с собой не только новые историографические, но и новые социально-психологические подходы с учетом присущего авторам как исследователям и как представителям определенных групп менталитета.

Новому складывающемуся образу вынуждены были отныне соответствовать и ученые "старой школы" - сторонники "тоталитарного подхода" к изучению российской истории. Вторжение "нового" направления в россиеведение заставило их искать новые средства и методы для обоснования правоты созданной ими теории, правомерности ее существования, ее источниковедческого обоснования, что способствовало в значительной степени обновлению этого направления и переходу его на новый исследовательский уровень.

Сегодня традиции свободного академизма в американском россиеведении все более усиливаются, и именно в их русле происходит дальнейшее совершенствование образа историка-россиеведа. Новейшие исследования американских авторов позволяют получить довольно целостное представление об этом образе и его трансформации на современном этапе.

Центральной, определяющей чертой образа историка-россиеведа в США сегодня является его высокий профессионализм, проявляющийся во всем: и в выборе объекта исследования, и в источниковедческом и историографическом обосновании проблемы, и в методике ее изучения. Если говорить об исследовательской проблематике россиеведения, то нельзя не согласиться с М. Камменом, что "одной из примечательных черт современной американской историографии является высокий уровень понимания значимости постановки исторических проблем и стремление к точному и ясному видению их сущности"7. Однако по-прежнему удручающей выглядит в россиеведении США значительная количественная диспропорция в изучении российской истории XI — первой половины XIX вв. и второй половины XIX-XX вв. Являясь воспитанником русских историков-эмигрантов, традиционно тяготевших к изучению ранней российской истории, американское россиеведение, однако, всегда отдавало предпочтение исследованию российской истории второй половины XIX—XX вв., новейшей истории России - в особенности. Даже работы по российской медиевистике в большинстве своем были так или иначе актуализированы, связаны в своих выводах и исторических параллелях с современностью8. Можно найти ряд объективных причин, объясняющих такую диспропорцию в исследованиях, как то -сравнительно позднее складывание россиеведения и отсутствие соответствующей исследовательской традиции, сложности доступа и прочтения источников по ранней российской истории. Но, к сожалению, проблема эта остается весьма серьезной и по сей день. Так, проведенный нами анализ публикаций в ведущих американских исторических журналах, вышедших за последние 3-4 года (American Historical Review, Journal of Modern History, Russian Review, Slavic Review), показал, что основное место в них по-прежнему продолжают занимать статьи и рецензии на россиеведческие исследования, посвященные поздней императорской России и проблемам советологии, В опубликованной в 1998 г. статье-обзоре Е. Левиной "Проблемы российской истории на страницах журнала "Russian Review" речь вновь идет в основном об исследованиях, посвященных российской истории XIX—XX вв., и не упоминается ни одной публикации, посвященной проблемам средневековой истории России9. Таким образом, проблема разносторонности исследовательских интересов сохраняет свое актуальное значение для формирующегося ныне в США образ исследователя-россиеведа.

Не меньшее значение принадлежит и проблеме историографической и источниковедческой культуры историка. По мнению самих зарубежных исследователей, в американской высшей школе формированию источниковедческой культуры исследования в США уделяется предельно мало внимания. Место источниковедческих исследований в зарубежном россиеведения наиболее точно сформулировано Л. Виолой: "Традиционно в западной славистике, особенно в истории, источниковедение принадлежало к числу слабо разработанных дисциплин. Практически им занимались лишь сотрудники библиотек и библиографы"10. Сопоставление академических традиций преподавания источниковедения в России и США безоговорочно позволило американским исследователям сделать вывод о явных преимуществах первой. Дж. Энтин пишет: "В российской историографии особую роль сыграли традиции герман-ской академической культуры... со свойственными им высокими стандартами эрудиции, строгостью критического анализа источников, неукоснительным соблюдением норм и правил цивилизованной научной полемики. Эти элементы академической культуры не встречались в столь ясно и мощно выраженной форме в американской системе образования... То, что эти традиции живут в России, ее великое преимущество перед другими странами"11. Эти традиции связываются американской историографией с В.О. Ключевским и его школой12. Вклад В.О. Ключевского в развитие мирового источниковедения всегда расценивался и продолжает расцениваться здесь необычайно высоко13. Причем в новейших исследованиях американских авторов все более явно прослеживается тенденция показать В.О. Ключевского в качестве идейного основоположника американского россиеведения. Так, Т. Сандерз пишет: "В.О. Ключевский является духовным отцом преобладающих американских научных построений русской истории. Он утверждает.., что русская история может быть вразумительно представлена лишь посредством анализа, а не только простого описания. Такое сочетание привлекает образованных русских-западников, как, впрочем, и образованных западных русофилов"'4. В американской историографии признается не только опосредованное теоретико-методологическое и источниковое воздействие Ключевского на современное американское россиеведение (в частности, на его социо-психологическое направление)15, но указывается и на наличие прямой преемственности, осуществленной через Г. Вернадского, М. Карповича и их учеников16.

Образ американского историка-россиеведа требует разумного сочетания традиций и преемственности с новациями и нестандартными подходами, которые все четче обозначаются в новейших исследованиях как американских, так и отечественных авторов. Серьезные дискуссии развернулись сегодня за рубежом, как известно, по поводу так называемой ненормативной историографии, ориентированной на изучение различных форм социализации личности и смещение интересов на исследование ментального мира, "идей, языка, сознания, индивидуальности, суждений"17. Такой подход позволил расширить проблематику рос-сиеведческих исследований, предложил историкам новые, нетрадиционные источники, несущие в себе информацию не только и не столько о действиях и поступках личности, сколько об их скрытой мотивации, подчас отчетливо не осознаваемой ею самой. Среди них особое место заняли источники нетекстологического ряда, а также данные языка, рассматриваемого в качестве самодостаточной системы. Как указывала одна из ведущих американских социолингвистов К. Эмерсон, "язык не только фиксирует события, но и быстро отвечает на них, он не только указывает на наличествующие вещи, но и вводит потенциальные ценности в обращение и создает новые реальности"18. Подобное расширение предметного и источникового поля исследования в целом весьма приветствуется в американском россиеведении, в том числе это касается работ, написанных на нетрадиционной источниковой основе19. Но подобное восхищение и приятие распространяется лишь до определенных пределов, а именно до тех пор, пока вышеозначенные новации не входят в противоречие с классическими канонами источниковедческого познания и не пренебрегают ими. Игнорирование реальности за пределами языка, превращение языка в самодовлеющую систему, а историографии - в некое поле умозрительных импровизаций встречает резкую критику со стороны многих западных исследователей20. Так, весьма негативную оценку коллег получила последняя работа М. Перри, посвященная самозванцам смутного времени, и основанная преимущественно на слухах и легендах, но не предлагающая какого-либо особого исследовательского подхода при их изучении21. Отмечается также недостаточное внимание американских историков к некоторым традиционным источникам российской истории средних веков и нового времени, в частности, к законодательным, которые в последнее время все чаще становятся объектом изучения лишь в гендерных исследованиях22.

Таким образом, обновление в историографической практике круга исследуемых источников должно разумно сочетаться с использованием прежних традиционных материалов, а новые полидисциплинарные критические подходы - с классическими канонами источниковедческого анализа,

Наконец, немаловажное место при формировании современного образа историка-россиеведа в США уделяется расширению регионального поля исследования. "Нельзя отождествлять понятия русская история и отечественная история - пишет И. Куромиа. — Если игнорировать нерусские территории, невозможно будет понять Россию, как таковую"23.

Подводя некоторые итоги, отметим, что рассмотренные выше признаки и особенности формирующегося на сегодняшний день образа историка-россиеведа в США, хотя и учитывают специфику национальной историографической ситуации, общеприемлемы для характеристики субъекта-исследователя проблем российской истории в целом. Воплощение их в жизнь в процессе формирования нового поколения американских историков-россиеведов - поколения, на которое в США возлагаются большие надежды в плане "качественного обновления россиеведения и советологии"24, — будет способствовать более глубокому и разностороннему изучению проблем российской истории и ее источников.

1 Malia M. From Under the Rubble, What? // Problems of Communism. 1992. V. 41. Januar.-Apr. P. 89-106. В рус. пер.: Малиа М. Из-под глыб, но что? Очерк истории западной советологии // Отечественная история. 1997. № 5. С. 93—109.

2 Каммен М. Современная американская историография и "проблемная история" // Вопросы истории. 199S. № 3. С. 45.

3 Ожегов С.И. Словарь русского языка. М, 1973. С. 396.

4 Так, например, именно на этот фактор, как на один из определяющих при формировании своего интереса к российской истории, указал в беседе с нами А. Рабинович. Он вспоминал: "В детстве я жил на даче в окрестностях Бостона. Дом располагался на пригорке. К нам часто приезжали В. Набоков (мы вместе ловили бабочек), Г. Федотов, один раз был И. Церетели — очень приятный человек. Но самым частым и дорогим гостем был Б. Николаевский, который всегда ночевал в сарае, хотя в доме было достаточно места. В нескольких сотнях метров, на другом пригорке, стояла дача М. Карповича. Наш пригорок был более "левый", их - более "правый". Там бывали Г. Вернадский, А. Керенский..." (Архив автора. Запись 27 июня 1997 г.).

5 С 1950 по 1962 гг. в США было защищено около 1000 диссертаций о России и Советском Союзе. См.: Perkins D., Snell J. The Education of Historians in the US. N.Y., 1962. P. 31.

6 Adler L., Paterson Th. Red Fascism: The Merger of Nazi Germany and Soviet Russia in American Image of Totalitarianism // American Historical Review. 1970. V. 75. № 4. P. 1064.

7 Каммен М. Указ. соч. С. 47.

8 Можно привести множество примеров, подтверждающих этот тезис. Так, серьезные дискуссии развернулись в западной историографии в связи с книгой М. Перри "Образ Ивана Грозного в русском фольклоре". Суть обсуждения сводилась к тому, насколько достоверной является экстраполяция информации, извлеченной из фольклора XVI в., на эпоху сталинизма. См.: Perrie M. The Image of Ivan the Terrible in Russian Folklore. N.Y., 1987. P. 117.

9 Левина Е. Проблемы российской истории на страницах журнала "Russian Review" // Отечественная история. 1998. № 2. С. 143-148.

10А Researcher's Guide to Sources on Soviet Social History in the 1930. N.Y., 1990. P. VII.

11 Энтин Дж. Взгляд со стороны: о состоянии и перспективах российской историографии // Вопросы истории. 1994. № 9, С. 191,

12См.: Emmons Т. Kliuchevskii's Pupils // California Slavic Studies. 1992. V. 14. P. 85-97.

13 Из новейших работ см.: Byrnes R. Kliuchevskii, Historian of Russia. Bloomington, 1995.

14Sanders Th. [Rec.] // Russian Review. 1998. V. 57. № 2. P. 299-300. Rec. ad op.: Byrnes R. Kliuchevskii, Historian of Russia. Bloomington, 1995.

15Raeff M. [Rec.] // Journal of Modern History. 1997. V. 69. № 2. P. 409-410. Rec. ad op.: Byrnes R. Kliuchevskii, Historian of Russia. Bloomington, 1995.

16См.: Emmons T. Op. cit. P. 69-70.

17 Эктон Э. Новый взгляд на русскую революцию // Отечественная история. 1997. № 5. С. 71.

18 Emerson С. New Words, New Epochs, Old Thoughts // Russian Review. 1996. V. 55. № 3. P. 356.

19 Так, весьма высокую оценку получила в американской историографии монография Р. Уортмана "Сценарий власти: мифы и церемонии российской монархии", написанная с привлечением таких "нетрадиционных" источников, как художественная литература, памятники и гравюра, а также монография Н.Л. Пушкаревой "Женщины России и Европы на пороге нового времени", особо отмеченная за привлечение таких источников, как фольклор, пословицы и поговорки. См.: Perrie M. [Rec.] // Journal of Modern History. 19%. V. 68. № 4. P. 1033-1034. Rec. ad op.: Wortman R. Scenarious of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Princeton; N.Y., 1995, V. I: From Peter the Great to the Death of Nicholai 1; Kaiser D. [Rec.] // Russian Review. 1998. V. 57. № 1. P. 128-130. Rec. ad op.: Пушкарева Н Л. Женщины России и Европы на пороге нового времени. М., 1996.

20 См. об этом: Смит С. Постмодернизм и социальная история на Западе: проблемы и перспективы // Вопросы истории, 1997. № 8. C.154—161.

21 См.: Bushkovitch. [Rec.] //Journal of Modem History. 1998. V. 70. № 2. P. 510-511. Rec. ad op.: Perrie M. Pretenders and Popular Monarchism in Early Modern Russia: The False Tsars of the Time of Troubles. Cambridge, 1995.

22 Об этом см.: Farrow L. Peter the Great's Law of Single Inheritance: State Imperatives and Noble Rusistance // Russian Review. 1996. V. 55. № 3. P. 431.

23 Kuromiya I. [Rec.] // Russian Review. 1998. V. 57. № 1. P. 155. Rec. ad op.: Бордюгов Г.А. Исторические исследования в России: тенденции последних лет.

24 Kotkin St. 1991 and the Russian Revolution: Sources, Conceptual Categories, Analytic Frameworks // Journal of Modern History. 1998. V. 70. № 2. P. 385.

 

Источник:  прислал А.М.

 

Дата первой публикации Портала "Россия" - апрель 2006 г.

Разрешается републикация любых материалов Портала

Об авторских правах в Интернете