Институт России  Портал россиеведения 

 http://rospil.ru/

 

 

 

Каталоги  Библиотеки  Галереи  Аудио  Видео

Всё о России  Вся Россия  Только Россия  

Русология   Русословие   Русославие

 

Главная   Гостевая   Новости портала   О портале   Каталог "Россия в зеркале www"

 

Мы любим Россию!

 

Россиеведение

 

Политический процесс в России


Б. И. Кретов

 

Изучение российского политического процесса нельзя начинать ни с Октябрьской революции, ни с XIX в., ни со времен Петра I. В истории всех государств преемственность пересиливает новшества, и самые радикальные цели при их осуществлении на практике должны увязываться с унаследованной средой, включая и старые идеи.

Как и много веков назад, опять на устах политиков вопрос: “Местная или центральная власть?”

Отсталость России, сделавшая ее сильно уязвимой для революции, во многом объясняется условиями неограниченного самодержавия и подавления местной, личной инициативы. И корни этого уходят в Киевскую Русь, когда великие князья водили вниз по Днепру караваны торговых судов в Византию. Правителям, мечтавшим централизовать государственную власть, всякая независимая деятельность представлялась опасной. Процесс создания единого государства шел путями сложными, по словам Н. Карамзина, через “бесчисленные драки Княжеская”, междоусобную борьбу.

Во второй половине Х — первой половине XI в. государственность на Восточно-Европейской равнине, несколько раз перед этим сметаемая волнами азиатских кочевников, сумела выстоять против Степи. Иван III успешно проводил во второй половине XV в. политику укрепления государственной власти, собирания национальной территории вокруг Москвы. С созданием единого русского государства формировался центральный и местный аппарат власти, параллельно оформлялись права сословно-представительных учреждений. Центральная государственная власть того времени была не в состоянии доходить до каждой отдельной личности; исполняя свои функции, она опиралась на общины крестьян, горожан, дворянские землячества, церковные корпорации. XV век в мировой истории знаменует конец Средневековья и начало Нового времени.

Три катастрофы пришлось пройти за долгие века русскому народу. Первая катастрофа — гибель Киевской Руси. Под катастрофой мы понимаем крах единства, интеграции общества, его распад, которому сопутствуют ожесточенные столкновения в рамках как целого, так и составляющих его частей, неспособность государства сдержать нарастающую дезорганизацию социально-политической жизни. Катастрофа происходит тогда, когда власти не удается сохранить основы собственного существования. Она случилась в первый раз при переходе древнерусского государства от вечевого, соборного идеала к авторитарному идеалу. В результате удельная Русь распалась. Если древнерусская государственность строилась на основе веча, своего рода собора, то новая русская государственность авторитарного типа — на базе удельной вотчины, самостоятельного и обособленного княжества. Только в XIV в. Иван I приступил к собиранию земель под властью Москвы. Страна превращалась в один громадный удел. Тем не менее в XV и до половины XVI в. оставался незыблемым принцип совместного управления первого лица и “князей и бояр”. Боярская дума принимала все важные решения по правилу: “Царь указал, а бояре приговорили”.

На протяжении XVI-XVIII вв. не поощрялась местная и личная инициатива. Решительным образом искоренял самостоятельность во взглядах и действиях аристократов Иван IV. Среди крестьян удушение инициативы стало следствием их зависимости от помещиков и практики передела земли “миром”. Даже те, кто уходил в город, зачастую вступали в артели, где труд и оплата были общими. Бюрократический аппарат по мере своего развития также стремился сдерживать местную инициативу и запрещать всякую деятельность, которая казалась слишком независимой. В то же время Иван Грозный признавал, что дума является необходимым посредником между ним и народом, и даже ему не удалось избежать резкого конфликта между консервативной организацией и своим желанием сделать ее более управляемой на путях усиленного авторитаризма. Ведь каждый боярин тяготел прежде всего к местным интересам, поэтому развивалось местничество. Бояре XVII в. говорили: “За места наши отцы помирали”.

Как же сходны те далекие удельные ситуации с ситуациями нашего времени! Народные депутаты, отстаивая интересы своих регионов, проявляют в парламентских схватках такую энергию и стойкость, каких у них иногда не хватает для защиты интересов общей государственности. Урок истории не идет впрок.

Вторую катастрофу — Великую смуту России пришлось пережить на рубеже XVI-XVII вв. После смерти Ивана Грозного слабое правление царя Федора (конец XVI в.) сопровождалось серией грозных бунтов. Народные массы, находившиеся во власти частных, локальных интересов, нанесли жестокие удары обществу и государственности. Между приближенными царя происходили столкновения.

Предотвратить крушение государства пытался способный и гибкий правитель Борис Годунов (1598-1606). Он многое сделал, чтобы оттеснить бояр, укрепить единовластие и обрести поддержку народа. Царь старался смягчить мощный натиск вечевого потока, несколько облегчил тяготы в борьбе с произволом, за правосудие и в защиту слабых. Но на страну обрушился невиданный голод. Будто по наваждению, царская помощь голодающему населению не встретила сочувствия. В народной среде ходили слухи о приходе другого “природного царя”. Ложные обвинения в адрес царя обрели реальные очертания в самозванцах, авантюристах. Борис практически оказался бессильным перед стихией массового сознания, активизацией локальных антигосударственных интересов.

Всеобщая безответственность, разрушительные восстания и бунты привели к развалу общества и Московского государства. Бедствия Смутного времени не поддаются описанию. Треть населения погибла в Смуте и от голода. Государство пало вследствие массового возмущения (восстание И. Болотникова (1606-1607), бунты местничества), превращения власти в глазах народа в воплощение зла.

В 1917 г. произошла третья катастрофа. Отчаяние россиян, порожденное пережитыми ужасами Первой мировой войны, психологически компенсировалось безумными надеждами на возвращение “золотого века”. Десятилетия спустя стало ясно, что так называемое освобождение народа от гнета не создало самоуправляемого общества.

Знаменательным событием для России в 1917 г. явилась Февральская демократическая революция. Одни считали ее неспетой лебединой песней демократии, задушенной в зародыше большевиками, другие — лишь предвестником Октября, не имеющим шансов на развитие. Но Февральская революция заслуживает пристального внимания хотя бы потому, что Россия снова переживает переходный период, закономерности которого так или иначе сходны. Представляется, что тогда была реальная возможность консолидации основных сил революции для решительного проведения реформ с опорой на большинство народа и в его интересах. Коалиционное правительство, поддерживаемое Советами и большинством партий, имело шанс ввести революционный процесс в конструктивное русло. Этому вряд ли могли помешать малочисленные радикальные группы анархистов и большевиков. Но Временное правительство показало нежелание и неспособность выполнить задачи демократической революции, оно лавировало и теряло время, поэтому неизбежно подошло к моменту, когда встала дилемма: “или диктатура Корнилова, или диктатура большевиков”. Раскол российского общества, как известно, закончился последней. Лидер партии кадетов П. Милюков отмечал, что русская революция не была бы революцией, если бы она остановилась на первой стадии и не дошла до крайностей.

Можно согласиться с мнением, что революционная ситуация в марте-октябре 1917 г. во многом напоминает ход событий после августа 1991 г., когда был потерян темп преобразовательного движения и допущены серьезные просчеты. Этим воспользовались радикальные политические силы, оказывая давление на власть и раскачивая “народную” лодку. Немало политиков жаждут любой ценой победить “врага”, то ли в “красно-коричневом”, то ли в “коммунистическом” обличье. На деле же враг — инакомыслие, борьба с которым уже вызвала призрак диктатуры и справа, и слева.

Как и в 1917 г., самую разрушительную работу выполняют силы, политизирующие народ, стравливающие одну его часть с другой по социальному, национальному либо идеологическому расчету. История вновь напоминает, что правительство гибнет, если не имеет собственной устойчивой социальной основы, не получает поддержки производителей и предпринимателей.

Игнорирование трагического опыта большевизма и других политических сил открывает возможность новой катастрофы. Остается все же надеяться на здравый разум народов, который предотвратит переход России через опасный порог, а также на трудовую этику, на развитие предприимчивости и предпринимательства.

Глубокий разрыв между государственной властью и народом представляется прочно утвердившейся преемственной чертой. Правда, она присуща не одной России. Но в силу особенностей истории России здесь произошло ее укоренение. Русские князья использовали даже закон для полного подавления веча, интересы правителей все больше отдалялись от интересов народа. В России не было эквивалента средневековой западной идеи о том, что король подчиняется закону, а также опыта ограниченного правления, складывавшегося в Англии со времен Великой хартии вольностей. При поддержке церкви и с помощью идеологии самодержавного правления московские правители возвысились как над народом, так и над аристократами. Падение Византийской империи, женитьба Ивана III на византийской принцессе, идея о Москве как третьем Риме (четвертому Риму не бывать), использование титула “царь”, покорение волжских ханств способствовали усилению самодержавия. Эта тенденция достигла своей кульминации в личности Ивана Грозного. В последующий период соперничество бояр и конфликты между аристократами стимулировали упрочение самодержавия. Россия заимствовала византийскую идею о сотрудничестве церкви и государства, что привело к подчинению церкви государству.

России не коснулось великое соперничество между империей и папской властью, во многом способствовавшее развитию политического процесса на Западе, где появились теории общественного договора, народного суверенитета, прав личности. Напротив, в России эти доктрины, особенно после Французской революции, рассматривались всеми, за исключением радикалов, как опасная западная ересь. Несмотря на многочисленные попытки — от царя Алексея до Александра II, здесь так и не удалось установить власть закона. Такие важнейшие элементы, как разделение властей и независимость судебной власти, оказались несовместимы с самодержавием.

Глубокие корни имело на Руси слияние суда с управлением. Князь и его посадники были одновременно судьями. По мере создания централизованного государства судебная власть переходила к царю, боярской думе и приказам, а на местах — к наместникам и волостелям. Существовали судьи “с докладом” и “без доклада”: решения первых утверждались государем, вторых — могли быть обжалованы. Суд всегда был источником дохода для правительств. Кто знает, быть может, из тех времен идет традиция продажного суда, сохраняющаяся поныне? Вот выдержки из расходных книг земских старост, через которых шли деньги на кормление воевод: “1 сентября несено воеводе: пирог в 5 алтын, налимов на 26 алтын ... Воевода для Нового года позвал обедать, за эту честь надобно заплатить, и староста несет ему в бумажке 4 алтына, боярыне его 3 алтына 2 деньги, сыну его 8 денег, боярским боярыням 8 денег. И так на другой, на третий, четвертый день”.

Судебная власть в России на протяжении столетий не была выделена из иных властей. Только судебная реформа 1864 г. дала России самостоятельное правосудие, отделила суд от администрации. Но в силу загадочной особенности нашего политического процесса вслед за реформой последовала контрреформа. Главный удар по правосудию нанес Октябрь 1917 г. Дореволюционные суды были ликвидированы, поскольку большевики не признавали “буржуазных предрассудков” независимости судей. Они ввели местный суд — тройку из судьи и заседателей, избираемых Советом. Ревтрибуналы вершили массовые казни без суда, в административном порядке. В 1922 г. была осуществлена широкомасштабная акция: высылка за рубеж представителей свободомыслящей интеллигенции. Даже сегодня в России не приходится говорить о судебной власти. Поэтому в народном сознании до сих пор живет такое представление о правосудии: “С сильным не борись, с богатым не судись”; “Закон, что дышло...”; “От тюрьмы да от сумы не зарекайся”. При таком уровне правовой культуры очень сложно провести необходимую судебную реформу.

И все же можно предположить, что в будущем россияне не будут задумываться об устройстве власти и всей государственной машины, ибо право и закон станут естественной средой их обитания, подобно тому как люди не замечают воздуха, которым дышат.

Концепция российской политической модернизации

Попытки преобразований проходят красной нитью через всю историю России. Кажется, именно нестабильность, катастрофичность является наиболее устойчивой чертой ее многовекового пути. Ориентированная на западноевропейский опыт модернизация началась в стране еще с XVIII в. И весь коммунистический проект, в сущности, тоже специфическая форма модернизации.

Опыт последней российской модернизации тесно связан с понятием “перестройка”. Отметим, впрочем, что процесс начался за несколько лет до ее объявления — еще во времена Андропова — и имел черты наиболее интересного восточноазиатского варианта. А особенности восточноазиатской модернизации в принципе связаны с эффективной эксплуатацией двух-трех не таких уж сложных механизмов, сводящихся к: 1) специфической промышленной политике (так называемому таргетингу); 2) планированию научно-технического прогресса; 3) форсированной экспортной поддержке. Но эти механизмы можно успешно использовать только имея относительно некоррумпированный, патриотически ориентированный государственный аппарат.

Рассмотрим проблемы методологического характера и конкретно процесс политической модернизации в России[1].

До 70-80-х гг. XIX в. модернизации в России начинались исключительно “сверху”, по инициативе правящего слоя, да и то лишь его отдельной части, который сопоставлял Россию с Западом. Этот слой не был в целом заинтересован ни в развитии инициативы народа, ни в коренном преобразовании общественных отношений. И дело здесь не только в косности правящих кругов России, хотя ее всегда было в избытке, и не только в исторической инерции государственной системы. Нужно иметь в виду и геополитический фактор, способствовавший консервации архаичных порядков и абсолютистского централизма. Находясь на стыке Европы и Азии, не имея естественных препятствий на своих границах, Россия, с одной стороны, испытывала угрозу вражеского вторжения, с другой — имела перед собой колоссальные пространства для собственной экспансии, что нередко вызывало неудовольствие у ее соседей и партнеров в Европе и на Ближнем Востоке (Турция, Персия)[2].

Модернизация России “сверху” усугубляла социокультурный раскол в обществе, присущий ему если не со времен Ивана Грозного, то, во всяком случае, со времен Петра I. Если в Западной Европе конфликтующие друг с другом классы, модернизаторские и антимодернизаторские силы все же принадлежали к одной культуре, то в России модернизаторы были отделены от народа непреодолимой пропастью. Они оставались чужаками в своей собственной стране во всем, начиная от представлений о способах государственного управления и кончая манерой разговаривать и одеваться. Так, невозможно себе представить, чтобы французские дворяне, в отличие от крестьян, разговаривали не на французском, а на каком-то другом языке. Между тем, как известно, в русском высшем обществе считалось неприличным разговаривать по-русски, а не по-французски. А сегодня “демократы” устраивают своих детей в школы и учебные заведения за рубежом.

В России, как ни в одной другой стране, прошедшей сквозь тернии догоняющей модернизации, проявились все отрицательные последствия форсированного, неорганичного развития. Они были вызваны болезненной ломкой старых общественных отношений, насаждением чуждой (западной) культуры, насильственным выталкиванием огромных масс людей из привычных для них социально-экономических и культурных ниш. Догоняющая модернизация в России породила колоссальную маргинализацию и даже люмпенизацию большой части населения, у которой накапливался невиданный по своей силе заряд злобы и ненависти к “богатеям”, ко всем, кто представлял чужой для них мир, чужую культуру.

В начале ХХ в. маргинализация в России приобрела критические для устойчивости общества масштабы. Революция 1905 г. и реформа П. А. Столыпина (разрушение общины в деревне), Первая мировая война, обе революции 1917 г. (Февральская — буржуазно-демократическая и Октябрьская — социалистическая) и гражданская война подняли такую волну маргинализации, которая смыла буквально все, что хоть как-то напоминало о старом обществе, ненавистной народу чуждой культуре, рыночных отношениях, частной собственности и личной инициативе. Ограниченная имперская модернизация зашла в тупик и превратилась в контр- или псевдомодернизацию, т. е. в иной, но также, как выяснилось впоследствии, тупиковый вариант развития.

Большевистская революция представляется нам результатом той реакции на автократическую модернизацию, которая вызревала в России на протяжении нескольких десятилетий. В известном смысле большевики решили перехитрить Историю. Они попытались построить в России общество лучше, чем на Западе. Но “лучше” означает вместе с тем и “как”. За своеобразные “точки отсчета” взяты развитые страны Западной Европы и Америки. Понимая, что в России нет непосредственных предпосылок для социализма, большевики взяли курс на ускоренную индустриализацию страны. Результат известен. Несмотря на огромные успехи в ряде отраслей промышленности, главные цели — повышение благосостояния народа и свобода личности — достигнуты не были.

Сегодня в качестве ориентиров для политики реформ нам в основном предлагают, как при Петре I или в 1917 г., страны Запада. Правда, есть и такие сторонники преобразований, которые советуют использовать опыт стран Востока: Японии, Китая, Южной Кореи. Однако во всех случаях, за редким исключением, за основу для подражания вновь берутся те аспекты общественного развития, которые в жизни других стран отходят в прошлое.

Модернизация в России в конечном счете должна создать условия для постиндустриализации (т. е. постмодернизации). В противном случае она теряет смысл, поскольку не решает на современном уровне ни одной из возникших перед Россией проблем. Стратегия российского обновления должна ориентироваться на то, чтобы работать на опережение, учитывая не сегодняшний, а завтрашний день мировой науки и техники, социокультурного прогресса и политических структур. Только та страна в условиях целостного и внутренне взаимосвязанного мира может рассчитывать на высокое качество жизни своего народа, которая, по крайней мере по нескольким видам современной продукции, стоит на передовых рубежах научно-технического прогресса вровень с конкурентами или даже опережает их.

Разрабатывая общую концепцию российской модернизации, необходимо иметь в виду ряд общих условий научно- технической революции, которые как раз и создаются в процессе модернизации и постмодернизации. Это: изменение структуры экономики, переориентация хозяйства на современные, наукоемкие отрасли, а также те сферы общественного производства, которые непосредственно работают на удовлетворение потребностей людей, в том числе социально-экономической инфраструктуры, сферы обслуживания, что требует соответствующих изменений в структуре капиталовложений; создание рыночного, т. е. конкурентного, антимонополистического хозяйственного механизма, который бы побуждал предприятия внедрять в производство новинки научно-технической мысли, стараться получать прибыль за счет снижения издержек, а не за счет монопольного взвинчивания цен и раскручивания инфляции; формирование личной и общественной модели потребления, способствующей развитию субъекта модернизации, человека с современными потребностями, которые были бы мощным стимулом для производства; поворот всего общества и государственной политики в сторону культуры, форсированное развитие образования, переобучения людей новым профессиям, создание в обществе такой атмосферы, при которой у большинства людей возникала бы потребность учиться, осваивать новые специальности; развитие личной и коллективной инициативы, становление нового типа работника, способного к самоорганизации и самодисциплине, изменение типа мышления у наиболее активных людей, способных быть субъектами модернизации, для чего необходимо постепенное развитие демократии, в том числе и экономической.

Очевидно, что осуществление модернизации и тем более постмодернизации России возможно лишь в течение нескольких десятилетий. Оно предполагает работу по меньшей мере двух-трех поколений людей. Нужно осознать, что в первую очередь России предстоит провести позднеиндустриальную модернизацию, что соответствует задаче стабилизации, и одновременно укрепить существующие заделы в области высоких технологий, которые уже в ближайшем будущем могли бы обеспечить прорыв России на мировых рынках и стать основным источником валютных поступлений, необходимых для реконструкции остальной промышленности и расширения потребительского рынка.

Основная трудность постиндустриализации нашей страны заключается в том, что в России нет или почти нет ее социального субъекта, который бы осознавал до конца и свои собственные интересы, и сам процесс становления постиндустриального общества в развитых странах. Социальная структура российского общества в целом неблагоприятна для постмодернизации. В постиндустриализации России непосредственно заинтересовано лишь меньшинство населения — те социально-профессиональные группы, которые одновременно могли бы стать ее субъектами: наиболее образованная и квалифицированная часть научно-технической и гуманитарной интеллигенции, сосредоточенной в гражданских сферах, в частности, в фундаментальной науке, давно уже ориентирующаяся в своей работе на мировые стандарты, но не получающая признания в стране; интеллигенция, высококвалифицированные рабочие и технократы из той части ВПК, которая способна по своему техническому и интеллектуальному потенциалу успешно конкурировать на мировом рынке высокотехнологичной продукции и стать вместо нефтегазодобывающего и лесного комплекса основным источником валютных поступлений страны; узкий слой высококвалифицированных рабочих гражданских отраслей производства, часть предпринимателей и фермеров, представителей банковских кругов, особенно вышедших из рядов научно-технической интеллигенции (“предприниматели-доценты”); офицерский корпус, прежде всего тех родов войск, где используется новейшая техника и где постоянно ощущается нехватка квалифицированных специалистов, т. е. та часть вооруженных сил, которая в перспективе должна составить костяк кадровой, профессиональной армии.

Учитывая то значение, которое для многих людей имеют их предприятия, где они проработали не один десяток лет, субъектами позднеиндустриальной модернизации в принципе являются не только конкретные социально- профессиональные группы общества, но и сами крупные предприятия и научно-производственные объединения, в основном выпускающие продукцию для конечного потребления (предметы личного потребления, в особенности длительного пользования, продукцию машиностроения и т. п.). Роль субъектов модернизации могут и должны играть финансово-промышленные группы. Важные шаги к созданию таких групп в России были сделаны в конце 1993 г. Учитывая опыт зарубежных стран, в частности Франции, государство должно активно поощрять продвижение такими группами на мировые рынки товаров средних (индустриальных) и высоких технологий.

Очагами постмодернизации России должны стать технокультурополисы, где есть социальные субъекты постмодернизации, расположены учебные заведения и крупные научные центры, существует целая система научных исследований и опытно-конструкторских разработок, налажены транспорт и коммуникации, сложилось соответствующее характеру труда качество жизни их жителей и, наконец, установлены прочные связи с индустриальными предприятиями — потребителями “интеллектуального продукта” технокультурополисов. Потенциально уже сейчас в России технокультурополисами являются основные культурные и научно-индустриальные центры страны (Москва и Московская область, Санкт-Петербург, Нижний Новгород, Самара, Саратов, Челябинск, Екатеринбург, Новосибирск, Томск, Красноярск, Иркутск, Хабаровск и некоторые другие города), а также центры ВПК, где сосредоточено высокотехнологичное, наукоемкое производство, типа подмосковных Болшево и Зеленограда, Арзамаса-16.

Важную роль в российской модернизации должно сыграть государство. Не только потому, что это соответствовало бы и сложившейся структуре экономики, российским традициям, но и потому, что частное предпринимательство в России еще слишком слабо, к тому же нередко имеет криминальную окраску, а сами государственные предприятия слишком инертны, чтобы на них целиком положиться в деле радикального обновления экономики страны. Государство в России, поощряя частную и коллективную инициативу, должно выступить гарантом политической стабильности и порядка, без которых никакая модернизация, особенно в сильно люмпенизированном обществе, невозможна. Оно должно стать инициатором целого ряда широкомасштабных научно-технических и социально-экономических программ по основным направлениям модернизации и постмодернизации по примеру программы Европейского Совета ESPPIT или японской по созданию ЭВМ пятого поколения, стимулируя госпредприятия и частный бизнес к участию в их реализации.

В настоящее время, когда к реальной модернизации Россия еще не приступила, ей необходима авторитарная власть. И дело даже не в том, что становление рыночного хозяйства нуждается в “сильной руке”, а переход от тоталитарной системы к демократии будто бы требует некоего промежуточного варианта в виде авторитаризма. В конце концов после Второй мировой войны и Германия, и Италия перешли от тоталитаризма к демократии и нормальной рыночной экономике без особых промежуточных стадий. Присутствие на их территориях оккупационных армий западных стран было хотя и важным, но отнюдь не решающим фактором такого перехода. На наш взгляд, необходимость авторитаризма в России обусловлена характером российского общества, тем, что ему предстоит перейти от состояния, в котором сильны черты традиционности и добуржуазных общественных отношений, к рыночному хозяйству и гражданскому обществу. Это означает глубокую ломку и преодоление сопротивления со стороны старых общественных структур и старого общественного сознания. Отсюда и вытекает особая роль государственных институтов, которым надлежит политическими и правовыми средствами сломить это сопротивление.

Итак, в России в обозримом будущем не стоит вопрос “демократия или авторитаризм?” Вопрос стоит по-другому: какого типа авторитаризм будет в России?

Необходимость модернизации требует установления в России авторитарного режима либерально-технократического и одновременно патриотического толка, который возьмет на себя миссию политического и правового гаранта подлинного обновления России. Без сильной, даже жестокой власти не удастся одними экономическими средствами обуздать мафиозные кланы, покончить с разгулом чиновничьей коррупции, призвать к порядку люмпенов. Подобный авторитаризм (“просвещенный”), охраняющий условия для развития гражданского общества, открытый для новаций и постепенной демократизации, может стать гарантом действенной альтернативы отсталости страны и хаосу. Но в первую очередь он должен опираться на заинтересованные в модернизации социальные слои и только по мере ее продвижения вперед расширять свою социальную базу.

Для своего успеха модернизаторскому авторитаризму надлежит формировать идейно-политический консенсус в обществе, как это делалось в новых индустриальных странах. Причем, речь идет, конечно, о консенсусе по ключевым проблемам развития страны, национальным интересам, общественной и государственной безопасности. Такой консенсус необходим как внутри деловой, интеллектуальной и политической элиты, так и между элитой и всем обществом, основными социальными группами. Он может быть выражен и достигнут путем выборов (президентских, парламентских и местных), с помощью опросов общественного мнения, референдумов по наиболее важным вопросам государственного устройства. Другими словами, консенсус должен обеспечивать обратную связь между обществом и государством, чтобы государство могло вносить нужные коррективы в свою политику модернизации, ни в коем случае не отступая от стратегического курса.

Любопытно, что политолог А. Мигранян еще в 1988 г., пожалуй, единственный в кругу ученых-обществоведов, доказывал невозможность прямого перехода к демократии и настаивал на том, что авторитаризм в политической сфере является необходимым этапом на пути к демократии. Это обусловливалось, по мнению Миграняна, тем, что трансформации подлежало совершенно уникальное явление — “тоталитарная империя”[3].

В тоталитарных режимах только структуры жесткой политической власти обеспечивают целостность собранных вместе элементов социальной системы, как обручи, скрепляющие деревянную бочку. Реформаторы, начав радикальную реформу тоталитарного режима в политической сфере и попытавшись немедленно создать демократическую политическую систему, просто разрушили социальную систему, как бочку, с которой сняли обручи. Этот вывод был тем более актуален для империи, состоявшей из различных национально-территориальных образований.

Смысл авторитарного периода трансформации заключался, согласно позиции А. Миграняна, в обеспечении перехода экономики к рынку, создании по мере продвижения к нему основ демократической политической системы и только в последнюю очередь в решении проблемы сохранения или роспуска империи.

Однако такому варианту модернизации не суждено было осуществиться. Политическая реформа, решение о которой было принято на XIX Всесоюзной партийной конференции, прервала эволюционный характер перестройки. Она вскрыла все противоречия тоталитарной системы, которые вырвались мощным радикальным потоком, разрушая государственно-политические, социально-экономические и мировоззренческие основы советского общества. Таким образом, грубейшие ошибки в определении стратегии трансформации тоталитарной системы “Партия/Государство” в демократическую систему нанесли сокрушительный удар по советскому обществу и государству. Безусловно, сначала должны были быть проведены эфективные преобразования в экономической системе, которые бы позволили создать рыночный механизм, обусловивший бы в свою очередь рождение и развитие гражданского общества. Очевидно, что только после данных преобразований следовало бы начать проведение реформы политической системы в целом.

Российской модернизации может быть полезен опыт некоторых новых индустриальных стран (Таиланд, отчасти Южная Корея и Тайвань, Бразилия), где авторитарная модернизация проводилась с учетом мнений оппозиции. Оппозиция в определенной мере входила в правящий (модернизаторский) блок, а лидеры модернизации всячески стимулировали ее участие в проведении модернизаторской политики. Тем самым обеспечивалась социально-политическая стабильность и заодно правительство могло полнее контролировать деятельность оппозиции.

Конституция России в принципе соответствует задаче авторитарной модернизации страны. Она содержит в себе все необходимые основы для разработки “модернизаторских законов” и правового механизма перемен в обществе. Модернизация предполагает укрепление судебной власти, института адвокатуры, разделение прокурорского надзора и органов дознания, как и соответствующее уголовное и гражданское законодательство. В то же время правовая модернизация должна сочетаться с широкой пропагандой юридических знаний, расширением юридического образования и повышением его качества. В модернизации страны важную роль играет личность политического лидера, причем в тандеме с ним, как правило, выступает не менее уважаемый экономист, генератор идей модернизации и реформаторской экономической политики.

Россия нуждается в духовном обновлении, в своего рода революции сознания, без которой любые перестройки в обществе будут либо отвергаться основной массой людей, либо приобретать самые несуразные формы. Принимая во внимание, какую роль в жизни российского общества всегда играли идеология, духовное начало, ожидать полной деидеологизации общественного сознания было бы просто наивно. Как показывает опыт догоняющей модернизации новых индустриальных стран, их правящие круги учитывали значение идеологии в деле социально-экономических преобразований и отнюдь не ратовали за деиделогизацию. России также нужна идеология модернизации — синтетическая, прагматическая, открытая новациям, выполняющая конструктивную роль. По существу, это должна быть неоконсервативная идеология, если учеть ту социальную функцию, которую выполнила идеология неоконсерватизма в ходе постиндустриализации названных выше стран.

Неоконсервативная идеология модернизации позволила бы примирить умеренные фланги трех обозначившихся в России идейно-политических течений: либерального, социалистического и национал-патриотического. Поскольку стремление к социальной справедливости стало своего рода традицией российского общественного сознания, под знаменами неоконсерватизма в нынешних условиях есть место приверженцам демократического социализма, сознающим, что социальная справедливость может быть обеспечена только на базе экономической эффективности, недостижимой без преодоления наследия советской системы. Под эти знамена могут встать и либералы-прагматики, понимающие, что самый верный путь к торжеству либеральных принципов лежит через последовательные реформы, а не через “либеральный обвал”, чреватый социальным взрывом и “африканизацией” России. В лоне неоконсерватизма могут обрести себя и патриоты-демократы (демократы-государственники), выступающие за укрепление государственности и восстановление ряда традиционных ценностей (семья, нравственность, долг, патриотизм) в сочетании с ценностями демократии. Фактически неоконсерватизм в условиях России мог бы выполнить роль центристской идеологии, обеспечивающей в обществе идейно-политическое согласие по ключевым проблемам стратегии модернизации и национально-государственным интересам, столь необходимое для успеха преобразований.

Модернизаторская идеология должна быть многоуровневой. она не может быть одинаковой для всех социальных и этнических групп — опыт господства такой идеологии “всеобщего единства” в России уже был. Очевидно, идеология модернизации в первую очередь должна стать идеологией тех социальных сил, которые являются субъектами постиндустриализации. На этом уровне ей в наибольшей степени должен быть присущ рационализм и прагматизм.

Второй уровень модернизаторской идеологии соответствует задачам позднеиндустриальной модернизации, следовательно, на нем должны быть представлены и элементы концепций догоняющего развития, и идеи социал- демократии, поскольку именно социал-демократическая система взглядов адекватна позднеиндустриальной стадии развития.

Наконец, третий уровень модернизаторской идеологии выполняет роль внешнего амортизатора: он призван реагировать на антимодернизаторские идеи, которые еще долго будут витать над российской землей. Эти идеи могут исходить от ортодоксальных сторонников большевизма, от национал-патриотов, выступающих с претензиями на роль всемирного светоча, от традиционалистов, мечтающих навсегда изолировать Россию от зарубежного влияния, и от радикальных “демократов”, усматривающих в свободном рынке наивысшее достижение мировой цивилизации. Третий уровень идеологии модернизации должен затрагивать массовое сознание, в том числе тех слоев общества, которые вольно или невольно противодействуют модернизации.

Идеология модернизации должна строиться и на достижениях мировой общественной мысли, и на традициях российской культуры, как на рациональных основаниях, так и на вере народа в свои силы и возможности. Нельзя подвигнуть народ принять какую-либо программу модернизации, если делать упор на российскую исключительность, подчеркивать ее антизападничество и антибуржуазность, вдалбливать народу идею собственной неполноценности, поддерживать комплекс “совка”. Идеология модернизации России объективно призвана совершить переворот в сознании людей, подобный лютеровской Реформации в Западной Европе, переворот, столь важный для развития цивилизованного предпринимательства и рационального хозяйствования. Но без использования русского духовного наследия осуществить его не удастся. Однако для культивирования национального мышления, необходимого для модернизации России, помимо возвышенных идей корифеев русской и мировой культуры, столь же важно, особенно в среде тех, кто готов пока лишь к позднеиндустриальной модернизации, распространять обычные “земные” идеи рационального экономического поведения, не забывая и об их исторической ограниченности. Притом, что “экономический человек” уже сходит со сцены истории в развитых странах, он мог бы во многих отношениях послужить примером для среднего российского человека.

Идеология модернизации должна нащупать точки соприкосновения между западной идеей постиндустриального общества, глобальной гармонии природы, человека и социума, сформулированной в докладах Римскому клубу, и идеей космичности человеческого бытия, выдвинутой русскими философами на рубеже XIX-ХХ вв.

Вряд ли стоит забывать, что важной ценностью российского общественного сознания является идея великой России как мировой державы. Нельзя пренебрегать и наметившейся в последние годы экологизацией общественного сознания, которая соответствует задаче постиндустриализации, поскольку в конечном счете только постмодернизация в состоянии решить экологические проблемы, резко повысить технологическую надежность и безопасность производственных систем. В то же время идея модернизации должна сочетаться с идеями укрепления общественного и правового порядка, борьбы с преступностью. Надо полагать, что не случайно модернизация Сингапура сопровождалась и продуманной пропагандой “культурного поведения” граждан, и введением жестких законодательных мер в отношении нарушителей общественного порядка. Наконец, важным фактором развития и распространения идей модернизации могут и должны стать массовые общественные движения, складывающиеся вокруг реальных социокультурных проблем, по типу американского “Морального большинства” Д. Фолуэлла (переименованного впоследствии в “Федерацию за свободу”): например, объединения родителей, обеспокоенных наркоманией среди школьников, интеллектуалов, озабоченных распространением “массовой культуры”, движения в защиту окружающей среды, общества потребителей. От их позиции немало зависит в деле трансформации общественного сознания. Модернизация России, естественно, невозможна без социально-экономической, политической и правовой стабилизации в обществе. От выбора средств и методов стабилизации зависит, как будет в дальнейшем осуществляться модернизация.

1) Использованы материалы Российского независимого института социальных и национальных проблем и публикаций Краснова Б. И.
2) Подробнее см.: Российская модернизация: проблемы и перспективы (материалы “Круглого стола” // Вопросы философии, 1993, № 7.
3)См.: Мигранян А. Россия в поисках идентичности (1986-1995). М., 1997.


Источник:  http://www.auditorium.ru/books/289/Glava5.html

 

 

Дата первой публикации Портала "Россия" - апрель 2006 г.

Разрешается републикация любых материалов Портала

Об авторских правах в Интернете