Институт России  Портал россиеведения 

 http://rospil.ru/

 

 

 

 

Каталоги  Библиотеки  Галереи  Аудио  Видео

Всё о России  Вся Россия  Только Россия  

Русология   Русословие   Русославие

 

Главная   Гостевая   Новости портала   О портале   Каталог "Россия в зеркале www"

 

Мы любим Россию!

 

Кризис России  Русский путь

 

ХРИСТИАНСКИЙ ФУНДАМЕНТАЛИЗМ ПРОТИВ "РЫНОЧНОГО ТЕРРОРИЗМА"

Академик А. Панарин

 

 

Современное общество явно разрушается (российское - быстрее других). И разрушает его новый "подпольный человек", неожиданно уполномоченный творить "рыночные реформы". Как странно, что в России уже дважды на протяжении одного столетия глубокое подполье дорывается до власти. В начале XX в. это было политическое подполье революции, в результате Октябрьского переворота установившее свою диктатуру. В конце XX в. к власти пришло "экономическое подполье" тайных буржуа, долго носивших личину партийной номенклатуры и наконец решившихся сбросить с себя ярмо партийно-идеологических обязательств и зажить "подлинной жизнью". Но, как и всякое подполье, они по-прежнему боятся настоящей, твердой в принципах и неподкупной власти. Идеи такой власти кажутся им "фундаменталистскими", и потому борьба с фундаментализмом, то есть с сознанием, всерьез ориентированным на высшие, нетленные ценности, сегодня объявлена в качестве интернационального долга либеральных глобалистов. Их кредо - рынок как самодостаточная система, не нуждающаяся ни во вмешательстве государства, ни во вмешательстве инстанций, воплощающих высшую, морально-религиозную идею. О том, в каких отношениях к ценностям прогресса и развития оказывается рынок, с одной стороны, религиозный (в первую очередь православный) фундаментализм - с другой и каковы возможные итоги их грядущего столкновения, и пойдет речь ниже.

МОДЕРН КАК ПРОДУКТ ПРОСВЕЩЕНИЯ


Мы - особое поколение. Дело не только в том, что именно нас целенаправленно отлучают от национального культурного наследия, чтобы сделать манипулируемыми извне. Дело еще и в том, что в нашу эпоху некогда бесспорные, с универсальным смыслом понятия обрели раздвоенность в духе известных "двойных стандартов". Что такое "рыночный порядок" для стран "первого мира"? Это право на ничем не ограниченную мировую экспансию - вторжение в пространство более слабых и ничем не защищенных экономик мировой периферии (принципы "открытой экономики" всякую протекционистскую защиту запрещают). А что означает этот порядок для стран "периферии"? Это процедура вытеснения всех анклавов социальной и культурной развитости и ликвидация программ развития под предлогом их рыночной нерентабельности.

 

Как видим, рынок может выступать и как фактор эволюции, и как фактор инволюции - в нем оказалась спрятанной стратегия, призванная заменить всечеловеческие универсалии прогресса новыми сегрегационными практиками. Как это оказалось возможным, каково изначальное отношение рынка и прогресса? Сегодня под влиянием нового либерального экономикоцентризма (сменившего марксистский) рынку приписывается роль автоматического гаранта развитости и процветания: был бы рынок, все остальное приложится. Противопоставление развитости и отсталости, динамизма и застоя, модерна и традиционности, демократии и тоталитаризма сегодня осмысливается под знаком рыночной доминанты. Там, где ничто не препятствует "естественным механизмам рынка", там само собой устанавливается царство модерна с его атрибутами благополучия, прав человека, демократического плюрализма и безграничной толерантности.

 

Каким образом эта подозрительно упрощенная картина воцарилась в умах? Разве теоретики рынка не знают, что рыночный обмен стар как мир и что уже древняя Финикия была рыночным обществом? Означает ли это, что она была современным обществом? На самом деле эпохальный сдвиг модерна от статичного к динамичному обществу отнюдь не совпадает с переходом от натурального хозяйства к рыночному. Модерн имеет какую-то тайну, скрытую от "экономистов". Различие понятий рынка и прогресса в первом приближении можно обозначить так: рынок есть способ удовлетворения человеческих потребностей на основе товарного обмена; прогресс есть способ умножения человеческих способностей на основе знания. Иными словами, в рамках известной дихотомии "первичного - вторичного" рынок не первичен, а вторичен, ибо прежде чем удовлетворить новые потребности людей, надо обрести новые способности к производству благ.

 

Эти новые способности современное общество, зародившееся на заре европейского модерна (XV-XVI вв.), обрело на основе общественно-практической мобилизации научного знания. Между человеком как субъектом производства и природой как объектом приложения его сил вклинился посредник - теоретическое знание, ставшее истоком новых промышленных и социальных технологий. Здесь мы можем использовать экономическую аналогию, касающуюся различия простого и расширенного воспроизводства. Путь от первого ко второму совершается через прибыль, которая не проедается целиком в индивидуальном потреблении, а в возрастающей части реинвестируется в производство. Применительно к системе общественного прогресса в целом такой прибылью, реинвестируемой в производственные практики, является научное знание. Иными словами, традиционный работник приступал к работе, имея запас знаний и умений, не превышающий того, что ему необходимо для выполнения заданных (рутинных) операций. Современный субъект производства приступает к работе, имея запас знаний, заведомо превышающий требуемые в данном месте и на данный момент.

 

В сфере специализированного образования и повышения квалификации мы непрерывно слышим жалобы со стороны обучаемых, сетующих на то, что им дают "слишком много теории", слишком много непрофильных знаний, которые вряд ли им пригодятся на конкретном рабочем месте. Но все дело как раз в том, что этот "излишек знаний" и является источником социально-экономической и промышленной динамики современных обществ. Благодаря этому излишку возникает "зазор" между личностью и производственной ситуацией, между культурой и промышленностью, между теорией и практикой. Этот зазор становится источником перманентного творческого беспокойства, резервом "иначе-возможного". Традиционное производство получало работников, запрограммированных под заранее заданную функцию. Современное производство черпает свое пополнение из системы образования, которой ведает не столько производственная система, заранее знающая, что ей надо, сколько научная система, обладающая постоянно открытой, непрерывно обновляемой и корректируемой программой. Современное образование в смысле знаний дает, как правило, гораздо больше того, что требуется непосредственно на рабочем месте, а в смысле практических навыков и умений - гораздо меньше требуемого. Поэтому выпускник школы, техникума, колледжа, вуза в рамках производства всегда чувствует себя "пограничной личностью", которая, с одной стороны, умеет слишком мало для удовлетворительной профессиональной адаптации, а с другой - теоретически знает слишком много для того, чтобы быть ценностно интегрированной в производственную систему и достичь в ней интеллектуального и морального успокоения.

 

Подобно тому, как неизрасходованная в личном потреблении часть прибыли становится источником мировой динамики капитала, постоянно ищущего новые точки своего приложения, неизрасходованные на рабочем месте знания становятся источником научно-технических революций и общей социокультурной динамики модерна, ни в чем не находящего окончательного успокоения. Величину этой динамики можно измерить: она открывается при построении определенных неравенств, которые являются "формулами прогресса".

Группа А:

 

I. Скорость приращения общетеоретического (межотраслевого) знания должна превышать скорость приращения специализированного отраслевого знания. При таком неравенстве отраслевые научные системы не смогут поглотить все наработанное к данному моменту теоретическое знание; соответствующий "остаток" будет представлять собой специфическую "прибавочную стоимость", служащую неиссякаемым резервом отраслевой науки.

 

II. Скорость приращения теоретического знания должна превышать скорость развития прикладного знания. Данное неравенство образует постоянные резервы общеинтеллектуального накопления, не "проедаемого" в процессе отраслевых практик и тем самым являющегося постоянным творческим вызовом технократической субкультуре, не терпящей "безумных идей".

 

III. Рост общетеоретической подготовки студентов (и других обучающихся) должен опережать темпы их прикладной, специализированной подготовки. По меркам бюрократического разума, это плодит "беспокойное племя интеллектуалов", неспособных утихомириться и не вполне адаптированных практически. Но по меркам "метафизики прогресса", именно так проявляет себя прогресс - как перманентная "критическая подсистема", подвергающая сомнению все устоявшееся от имени проблематичного "иначе-возможного". Кроме того, нет никакого сомнения в том, что именно избыток междисциплинарных, общетеоретических знаний у молодежи является гарантом ее способности к усвоению качественно новых ролей и источником социально-профессиональной мобильности. Если бы система образования была "полностью адаптированной" к практическим нуждам промышленности и не содержала некоего "интеллектуального избытка", она бы готовила людей для данных, уже сложившихся профессий, но не содержала бы резервов для профессиональных новаций и межотраслевых движений квалифицированной рабочей силы.

 

Группа Б.

 

Обратимся теперь к собственно социальным "формулам прогресса"  В социологии новаций открыто одно принципиальное неравенство различных возрастных групп общества: с одной стороны, выделяются старшие возрастные группы - гаранты исторической и социокультурной преемственности и хранители памяти, с другой - молодежь как группа, больше ориентированная на будущее, чем на прошлое. Статистика подтверждает: чем новее профессия, новее (по номенклатуре изделий) производство, новее научно-техническая, интеллектуальная, урбанистическая среда, тем моложе контингент населения, специфически к ним причастный. Иными словами, молодежь в рамках "цивилизаций прогресса" (в отличие от традиционных цивилизаций) имеет собственную незаменимую миссию: осваивать новые типы технико-производственной, социально-экономической и социокультурной среды. Молодежь уполномочивается обществом для непосредственных столкновений с вызовами будущего. В этом - призвание молодежи и сопутствующие ему коллективные и индивидуальные риски. Хорошо быть молодым - обладать правом и полномочиями на обновление среды; трудно быть молодым - ибо освоение новых форм социального опыта чревато предельным напряжением, а также неудачами и срывами.

 

Формула 1

 

Итак, если молодежь - полпред прогресса, то вот первая (I) из социальных формул: чем выше, при прочих равных условиях, доля молодежи в обществе, тем выше темпы его прогрессивных изменений. Могут возразить, что на деле именно современные динамичные общества характеризуются низкой рождаемостью и непрерывным снижением доли молодежи в населении. В ответ на это выдвинем два уточнения: во-первых, как указал в своих работах знаменитый французский демограф А. Сови, надо демографически сопоставлять не традиционные общества с современными, а современные развитые страны между собой; те из них, в которых действуют программы стимулирования рождаемости и в результате возникает тенденция демографического омоложения, демонстрируют более высокие темпы экономического и научно-технического роста.

 

Убедительным примером служит Франция, в которой государственная программа стимулирования рождаемости сработала как один из главных факторов послевоенного модернизационного сдвига, исправившего репутацию Франции как страны, пораженной болезнью декаданса. Во-вторых, как знать: не объясняет ли нынешнее демографическое постарение развитых стран того удручающего факта, что бум эпохальных научно-технических открытий остался позади и современная западная экономика в основном живет прошлым интеллектуальным запасом. "За последнее десятилетие не открыт ни один объект и не сформулировано ни одного концептуального представления, сравнимых с открытием гена, молекул, теплоты, информации и разработкой соответствующих теорий".

 

Формула II

 

Формула II: возрастание времени учебы должно опережать рост рабочего времени, непосредственно посвященного общественному производству. Иными словами, чтобы молодежь выступала в роли инновационной группы, общество должно великодушно предоставить ей право отложить время вступления в профессиональную жизнь ради продолжения учебы. Собственно, именно учебное время, связанное с интеграцией в систему образования, позволяет новому поколению определиться как специфическая социокультурная группа - молодежная. Традиционное общество не знало молодежи - оно целиком состояло из детей и взрослых. Между концом детства и началом взрослости никакого временного зазора не было: 12-14-летние шли на фабрику или на пашню, из детства сразу "прыгая" во взрослость.

 

В современном же обществе детство кончается раньше по причине ускоренного полового созревания (акселерации), а профессиональная взрослость, напротив, наступает позже, отодвигаясь к 22-25-летнему возрасту (после студенчества и аспирантуры). Этот промежуточный период между концом детства и началом взрослости и есть период новационный, в ходе которого молодежь выступает преимущественным потребителем новейших "идей века" и наращивает свое отличие от старших поколений.

 

Продукты общего информационного накопления, образовавшиеся благодаря вышеназванным неравенствам (формулы Группы А) просто повисли бы в воздухе, оставшись социально невостребованными, если бы в обществе не имелась группа, живущая в "условном мире знаний", вместо того чтобы сразу жить в практическом мире. Формула III: рост свободного времени (досуга) должен опережать рост рабочего (производственного) времени. На это в свое время указывал еще Маркс, подчеркивающий, что богатство в будущем обществе будет определяться не рабочим, а свободным временем.

 

В самом деле: рабочее время есть время производственного изготовления вещей, досуг же можно рассматривать как время формирования человеческой личности. И если формирование личности есть нечто более важное, чем производство серийных вещей, то досуг в цивилизованном смысле действительно важнее рабочего времени, посвященного вещам. Досуг есть время внеутилитарного пользования продуктами культуры. Собственно, парадокс культуры в том и состоит, что ко многим ее продуктам нельзя подходить утилитарно, как к средству, - их содержание раскрывается только в рамках принципа самоценности. Вопросы: для чего литература, для чего музыка, живопись, выдают профанов, чуждых высокой культуре и, в принципе, для нее небезопасных.

 

Досуг и есть время внеутилитарных отношений между личностью и культурой. На этой основе цивилизация совершает свое культурное накопление: наращивает интеллектуальный потенциал, не подверженный, в отличие от инструментально-прикладных знаний, быстрому моральному старению. Эта сфера общекультурного богатства через какие-то таинственные каналы и сети питает и науку, и производство, и бытовую сферу, служит источником общего вдохновения, высоких норм и вдохновляющих образцов.

 

Выше мы описали "механику модерна" (прогресса), определив, что вся она держится на избыточном, по сравнению с возможностями текущего производственно-практического применения, знании, служащем источником перманентной творческой критики всего достигнутого и унаследованного. Перефразируя Канта, противопоставившего свою "критическую философию" предшествующей догматической, можно сказать, что прогресс питается критическим по направленности знанием, основой которого является известная "земная неприкаянность" теории.

 

Подсистема "знания", растущего в процессе общего интеллектуального накопления, по своему статусу напоминает платоновские идеи, будоражащие наши души и не дающие нам окончательно успокоиться и удовлетвориться наличным, земным. Неприкаянное, то есть не годящееся для сиюминутного практического использования, знание представляет собой вездесущий вызов статус-кво и порождает среду творчески неудовлетворенных, критически настроенных людей. Одетое в промышленную (иную) униформу, не содержащее никакой интеллектуальной избыточности и полностью готовое к практическому употреблению знание - этот идеал позитивистов и "рыночников" на самом деле сродни не современному, а традиционному ремесленническому обществу, не знающему зазора между знанием и практиками.

"РЫНОК" ПРОТИВ МОДЕРНА

 

А теперь обратимся к современной рыночной идеологии и посмотрим, в каком отношении она находится к "критическому знанию", сопутствующему модернизационному сдвигу и ставшему его двигателем. В системе ожиданий, сформированных идеологией модерна, реформы в постсоветском пространстве должны были работать как механизм выбраковки устаревших практик и производств, заменяемых такими, в которых воплотились новейшие знания и новейшие технологии. Социальные издержки, связанные с демонтажом устаревших отраслей промышленности, безработицей, контрастом между вырвавшимися вперед и депрессивными регионами, ожидались. Но никто не ожидал подвохов с собственно научно-технической стороны: обвального "секвестра" науки, образования, наукоемких производств.

 

Рынок заработал как редукционистская - всеупрощающая система, направленная на сокращение и выбраковку всего высокосложного, служащего источником перспективных новаций. Подобно тому, как в области общественной морали разум сегодня все откровеннее отступает перед инстинктом, в области общественного производства сокращается все, что не сулит немедленной окупаемости и выходит за рамки индивидуальных забот о прибыльности. Соотношение между необходимым временем, затрачиваемым на удовлетворение примитивных "первичных" нужд, и прибавочным временем, посвященным новаторским заделам на будущее - общему интеллектуальному накоплению, резко меняется в пользу первого. С той точки зрения ушедшая советская эпоха выглядит прямо-таки аристократически: при ней общество великодушно содержало те группы и виды практик, у которых не было непосредственного оправдания по критериям немедленной практической пользы и отдачи, но которые символизировали деятельность накопления.

 

Целенаправленный удар был нанесен по фундаментальной науке - она не сумела оправдаться по критериям рыночной рентабельности. По законам "чистого рынка" прикладная наука рентабельнее фундаментальной, открытия которой не могут быть верифицированы в текущем экономическом опыте. Хотя все знают азбучную истину прогресса: прикладное знание конвертируется в технику ближайшего поколения, фундаментальное служит основой качественных сдвигов - техники будущих поколений. С этой точки зрения рынок, с его требованиями немедленной рентабельности, ведет себя как индивидуальный рассудок, конфликтующий с видовым, стратегически мыслящим разумом, умеющим отстоять долгосрочные приоритеты.

 

Мишенью "рынка" оказались, вопреки тому, что можно было предполагать, не носители примитива, а в первую очередь носители наиболее перспективных и рафинированных видов опыта, которые в силу самой своей сложности труднее переводятся на язык бухгалтерской ведомости. С учетом формул общего интеллектуального накопления, то есть времени, конвертируемого в наиболее перспективные практики прогресса, сегодняшний рынок работает как система контрмодерна, отбрасывающая успевшие модернизироваться общества в допромышленную и донаучную эпоху. По критериям прогресса именно накопление общих знаний универсального применения служит залогом долгосрочной стратегии научно-технического успеха. Преждевременная специализация, равно как и раннее вступление молодежи в профессиональную жизнь, означают снижение времени интеллектуального накопления в пользу времени непосредственного производственного потребления знания. Это грозит обществу "проеданием" интеллектуального потенциала и сужением долговременных резервов роста.

 

 Рыночные цензоры, пытающиеся сэкономить на общем образовании и как можно раньше отправить молодежь в "работающую экономику", уподобляются тому скопидому, который режет курицу, несущую золотые яйца. Судя по наметившейся тенденции, "рынок" способен вообще устранить учащуюся молодежь как категорию, вызванную к жизни модерном, и вернуть общество к упрощенной дихотомии традиционного типа: малолетние дети на одной стороне, рано взрослеющее - запряженное в рутинную профессиональную повседневность - самодеятельное население - на другой.

 

В общем виде контраст между советским и постсоветским ("рыночным") опытом резюмируется так: прежняя система, в соответствии с логикой европейского модерна, сформировала особое посредническое звено, вклинившееся между семьей и производством - подсистему общего интеллек-туального накопления, интегрирующую молодежь в качестве уполномоченной для новаций социальной группы. Рыночная система во имя рентабельности стремится сократить это звено. Но тем самым она вносит, ни больше ни меньше, антропологический переворот во всю систему модерна: она устраняет рефлектирующий - самообновляющийся тип работника - в пользу запрограммированного на более простые экономические функции. Резко сокращается время общего интеллектуального накопления и вытесняется связанный с ним специфический человеческий тип: активный читатель, участник семинаров, носитель "факультативных" творческих идей, позволяющий себе пребывать в ограниченном пространстве между высокой теорией и приземленными жизненными практиками.

 

Если прежнюю систему интеллектуального накопления символизировал великовозрастный студент, медлящий приступить к конкретному практическому делу, то нынешнюю рыночную символизирует мальчишка, забросивший школу и подрабатывающий мытьем чужих автомобилей. Он рано "входит в рынок", но - на правах, которые еще вчера подавляющему большинству показались бы малодостойными. Создается впечатление, что в постсоветском пространстве новая рыночная система вконец обесценила человека, с необычайной резкостью сократив время и средства, затрачиваемые на его подготовку. Это проявилось не только в прямом сокращении расходов на образование и времени, отводимого учебе, но и в новом соотношении рабочего и свободного времени. Наряду с законодательным увеличением допустимого рабочего времени имеет место его резкое фактическое увеличение за счет совмещения работ.

 

Чтобы как-то выжить, люди вынуждены подрабатывать где только можно, прихватывать вечера и выходные дни, совмещать далекие друг от друга виды занятости. У нации, успевшей приобщиться к цивилизованному досугу, фактически похитили досуг, превратив ее в нацию поденщиков, не смеющих поднять голову к небу. Все факультативное, существующее под знаком любопытного, но не обязательного, все полифункциональное и многомерное неуклонно сокращается и отступает под давлением непреложного, однозначного, принимаемого вне свободной критической рефлексии. Совсем недавно большинство из нас в самом деле готово было поверить, что прежде мы жили в казарменном тоталитарном пространстве, а ожидает нас общество широкой свободы и терпимости, цветущего многообразия.

 

Вскоре нам пришлось убедиться, что прежний политический тоталитаризм, сковывающий свободы, мало относящиеся к повседневности, сменился тоталитаризмом новой рыночной повседневности, зажимающей нас в такие клещи, в столь принудительную одномерность, в сравнении с которыми прежняя жизнь напоминает беззаботные каникулы. Генеральному секретарю ЦК КПСС в прежние времена осмеливались возражать совсем немногие, зато возражать непосредственному начальнику могли почти все, чувствуя себя защищенными трудовым законодательством и системой социального страхования. Сегодня тоталитаризм шефа, способного выбросить нас на улицу без всякого пособия, порождает таких конформистов повседневности, по сравнению с которыми прежний советский человек мог выглядеть романтическим героем-тираноборцем. К нам пришел новый тоталитарный образ жизни, при котором ничто, идущее не от непреложных (факультативных) инстанций и сфер, таких, как литература, театр и живопись, неформальное дружеское общение, фактически уже не принимается во внимание, ибо все живут в тисках "материально первичного", непреложного, одномерного. "Очарованных странников" прогресса, грезящих о светлом будущем и испытывающих на себе новые факультативные образцы и игровые экспериментальные роли, сменил поденщик повседневности, целиком погруженный в свои текущие заботы.

 

Временной горизонт личности сузился как никогда: в системе мотивации произошел резкий сдвиг в пользу сиюминутной озабоченности. От универсального к частичному, от разностороннего к одномерному, от высокосложного к примитивному, от перспективного к краткосрочному - таков вектор жизни, заданный новой системой рынка. Этого, кажется, никто не ждал. Все были уверены, что рынок - один из главных, если не главный фактор общественной динамики, порожденный европейским модерном. Теперь обнаруживается, что по многим показателям рыночная система находится в антагонистическом отношении к системе общеинформационного (интеллектуального) накопления, неотделимой от модерна. Возникает вопрос: всегда ли рынок выступал в этом качестве, или мы сегодня имеем дело с каким-то искаженным, мутировавшим рынком, реальные свойства которого еще не осмыслены общественной наукой? Уже европейские романтики, а вслед за ними теоретики социализма, в том числе и Маркс, отмечали враждебность капитализма некоторым формам духовного производства, к числу которых наряду с искусством и литературой могут быть отнесены и фундаментальная наука, и система академического образования, и другие системы, питающие свободную творческую личность, не склонную сужать свой диапазон до сугубо утилитарных функций.

 

Многозначительным реваншем буржуа-скопидома над "враждебной культурой интеллектуала" (Д. Белл) стала неоконсервативная волна 70-х - 80-х гг. на Западе, когда на роль нового директивного учения выдвинулась чикагская экономическая школа. Ее адепты были исполнены решимости "вынести за скобки" все те виды деятельности, которые "чисто рыночная", то есть не обремененная никакими социальными обязательствами, экономика не признает рентабельными. Драматический парадокс нашего времени состоит в том, что эта "чикагская программа" оказалась до конца невыполнимой на самом Западе, но ее взялись буквально воплотить новые реформаторы на Востоке - в постсоветском пространстве. Научной догадкой общеметодологического значения сегодня является то выдвигаемое многими обществоведами положение, что капитализм обязан своей устойчивостью и эффективностью до- и внекапиталистическим предпосылкам истории морали и культуры. Иными словами, капитализм живет и терпит жизнь вокруг себя лишь в качестве смешанного общества, в котором рыночный социал-дарвинизм ("естественный отбор") сочетается с внерыночными механизмами стимулирования и поддержки "неэкономических" практик.

 

В первую очередь это относится к известным формам духовного производства, расцвет которых пришелся на эпоху, названную веком Просвещения. В XVIII веке в Европе сформировалась относительно автономная система интеллектуальных практик, сосредоточенных вокруг университетов и академий. Никакой "рынок" не собирался ее финансировать: своим расцветом она обязана "просвещенной монархии" во Франции, Германии и частично Англии. Университеты и академии, финансируемые просвещенными монархами, работали не столько на рынок - продавая прикладное знание - товар, сколько на государственную систему подготовки управленческой бюрократии, рекрутируемой на должность на основе служебного экзамена. Управленцы справедливо рассматривались не столько как узкие специалисты-"прикладники", сколько как носители общего знания - основы социально-управленческих практик. Отсюда - их в основном "философская" идентичность.

 

Эту интегративную модель университетского знания, не дающего социуму распасться на равнодушные друг к другу фрагменты, наиболее ярко сформулировал Фихте в знаменитых "Речах к немецкой нации". Он выдвинул идею немецкого реванша за поражение от наполеоновской Франции: Германия возродит свое величие благодаря не военной, а духовной мощи. В центре университетского образования как всеинтегрирующей, "синтетической" системы должна стоять философия, назначение которой - устанавливать скрытые связи между специализированными областями общественной жизни и специализированными отраслями знания. Знание, касающееся общих связей и закономерностей - универсалий, должно расти быстрее отраслевого и прикладного знания, обращенного к утилитарным запросам (тому, что сегодня мы бы назвали "рынком"). Поддерживать такое знание способно только государство как носитель не рассудочных (узкоутилитарных), но разумных - стратегических функций.

 

Сегодня мы можем смело сказать: если бы Германия в свое время не отстала от Англии по меркам чисто буржуазного развития, мы бы не имели классической немецкой философии, открывшей миру уже не эмпирического субъекта, замкнутого на сиюминутных практических нуждах, а трансцендентального субъекта - носителя вселенских универсалий прогресса. Ход всемирной истории нового времени подчиняется своеобразной логике: логике компенсаций чисто рыночных механизмов, нетерпимых к общему интеллектуальному накоплению. Сначала такая компенсация действовала со стороны институтов, исторически предшествующих капитализму, в частности просвещенных монархий, курирующих университетское образование.

 

Затем, со второй половины XIX в., - со стороны институтов, сформировавшихся в логике "посткапитализма" и появившихся на гребне антибуржуазного революционного и реформаторского движения. В частности, новым спонсором "постэкономических" практик, связанных с фундаментальными науками, массовым образованием и системой поддержки профессиональной мобильности, стало новое социальное государство, компенсирующее социальную близорукость "чистого рынка". Особое значение эта компенсирующая активность государства приобрела в советской России и следующих за нею после социалистического переворота странах Восточной Европы (а также Азии). В этих странах прежняя система рынка работала особо безжалостно в отношении человеческого фактора цивилизации. Капиталистический строй складывался здесь как система внутреннего колониализма, имеющая дело с человеческим капиталом "низкой стоимости".

 

Органически свойственный рынку социальный и культурный нигилизм - пренебрежение формами, которые не подлежат непосредственной экономической утилизации, здесь, на Востоке, мог приобрести масштабы, несовместимые с сохранением каких бы то ни было цивилизованных устоев. Прежде хранителем таких устоев выступала монархия, балансирующая между экономическими приоритетами новых буржуа и внеэкономическими приоритетами "старых русских". Когда монархический порядок рухнул и на повестку дня встала кадетская программа "минимального государства", исповедующего либеральный принцип невмешательства в социально-экономическую жизнь, редукционистская система рынка, воюющего с социумом, могла бы заработать полным ходом. Но в дело вмешались новые исторические субъекты, работающие в антикапиталистической и антирыночной логике. Итогом их активности стал новый строй - социализм, в котором две подсистемы европейского модерна - Рынок и Просвещение оказались разведенными и противопоставленными друг другу.

 

Спустя 30-40 лет после Октябрьского переворота Россия стала страной сплошной грамотности, но при этом - чуждой рынку. В новой логике социалистического развития необычайно интенсивно заработали механизмы общего интеллектуального накопления, связанные с массовым высшим и средним специальным образованием, с государственным финансированием фундаментальной науки и социокультурной инфраструктуры (библиотеки, музеи, клубы, дома творчества и т.п.). Но в силу разрушения рыночной системы, незаменимой в деле отбора экономически эффективного и сулящего отдачу, возникло перепроизводство продуктов интеллектуального накопления, не находящих ясного практического применения.

 

Советский человек как особый культурно-исторический тип оказался носителем массы "факультативных знаний", не привязанных к конкретным практикам. Отсюда - его "вселенская" отзывчивость и восприимчивость вкупе с поразительной практической неустойчивостью и неопределенностью в вопросах идентичности. К настоящему времени Россия прошла две фазы большого историко-культурного (цивилизационного) цикла: антирыночную, социалистическую, и рыночную. Для того чтобы прогнозировать грядущее, нужно оценить то новое, чем нагружена новейшая рыночная фаза. Основатели рыночной теории постоянно подчеркивали, что рынок есть процедура открытия экономически эффективного поведения в условиях редкости благ, не являющихся бесплатным даром природы.

 

Судя по всему, сегодня рынок работает в каком-то новом историко-культурном контексте, сообщающем рыночному отбору совсем не тот смысл, какой ему придавали классики политической экономии. Речь идет уже не об относительной редкости благ, создаваемых трудом, а об абсолютной редкости планетарных ресурсов, которых - в этом и состоит новое прозрение века - "на всех не хватит". Иными словами, понятие "рынок" несет новый социал- дарвинистский смысл после открытия "пределов роста", постулированных в нашумевших докладах "Римского клуба". Теория прогресса исходила из того, что ресурсы носят исторический характер: каждый новый технологический переворот, совершаемый на основе новых фундаментальных открытий, дает человечеству качественно новые ресурсы взамен прежних, начавших иссякать в рамках прежнего способа производства.

 

Иными словами, главным ресурсом цивилизации теория прогресса признавала творческую способность человека, вооруженного Просвещением для новых взаимодействий с природой. С некоторых пор акцент сместился в духе пассивного экономического потребительства: при недопущении мысли о новом способе производства ("конец истории") не допускается и мысль о качественно новых ресурсах - они признаны наличными и конечными (дефицитными). Одновременно пораженным в статусе выступает и сам человек: он уже - не творец, а потребитель. А поскольку планетарные ресурсы признаны раз и навсегда ограниченными, то дальнейшая человеческая история стала мыслиться как безжалостная конкуренция потребителей.

 

В этой мальтузианской картине мира понятие рынка несет качественно иное содержание: рынок выступает как процедура выбраковки человеческой массы, отлученной от дефицитных благ цивилизации. Речь идет уже не о конкуренции производителей, предлагающих неравноценные формы экономического поведения, а о конкуренции потребителей, представляющих неравноценный (по социал-дарвинистским признакам) человеческий материал. Тем самым высвечивается планетарный геополитический смысл "рынка": рыночный естественный отбор в открытой глобальной экономике должен лишить права на самостоятельное пользование дефицитными ресурсами планеты тех, кто по современным идеологическим стандартам признан "менее достойным". Выбраковка недостойных может осуществляться по разным критериям: экономическим - неумение "недостойных" пользоваться ресурсосберегающими технологиями, политическим - "недостойные" используют ресурсы в агрессивных милитаристских целях, идеологическим - "недостойные" создают режимы, нарушающие права человека и т.д.

 

Но во всех случаях "рынок" навязывает недостойным один и тот же императив: свернуть собственное производство, а также собственные научно-технические и образовательные программы для того, чтобы фактически передать имеющиеся на их территории ресурсы в пользование более благонамеренным и достойным. Здесь-то и обнаруживается истинное назначение пресловутых "секвестров". Секвестры науки, культуры и образования призваны не только лишить население новой мировой периферии статуса производителей, самостоятельно использующих планетарные ресурсы на своих национальных территориях, но и понизить его в человеческом достоинстве: превратившись в безграмотных, "нецивилизованных" маргиналов, данное население лучше подтверждает презумпции глобального расизма.

ПАРАДОКС БУДУЩЕГО: СПАСЕНИЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЧЕРЕЗ ФУНДАМЕНТАЛИЗМ

 

Ясно, что новая картина мира, в которую погружает нас современный "рыночный либерализм", является дестабилизационной: она чревата опаснейшим расколом человечества на избранных и неизбранных, отлучением неизбранного большинства от цивилизованного существования и, как следствие - глобальной гражданской войной. Глобальное рыночное общество сегодня работает как сегрегационная система, бракующая "неадаптированное" к рынку большинство человечества.

 

Выход из этого тупика один - возвращение к модели Просвещения на новой основе. Модель Просвещения, в отличие от мальтузианской модели интерпретирующая человека не как алчного потребителя благ, а в первую очередь как их творца-производителя. Она предполагает, что по мере того, как человек вооружается новым научным знанием, его роль как творца богатства (главной производительной силы) выступает на первый план и доминирует над его потребительскими ролями. В этой просвещенческой оптике только и может найти себе алиби современный гуманизм, который, в отличие от новейшего социал-дарвинизма, страшится не избытка лишних ртов на планете, а недооценки человека в его роли творца и созидателя. Не вернувшись к модели Просвещения и основанному на ней процессу интенсивного интеллектуального накопления, мир не выйдет из тупика, в который его загнали новые мальтузианцы - социал-дарвинистские интерпретаторы "рынка".

 

В то же время совершенно очевидно, что восстановление просвещенческой парадигмы предполагает появление инстанции, выступающей как корректор рыночных требований краткосрочной отдачи и рентабельности. Такой инстанцией всегда было авторитарное государство: во времена просвещенного абсолютизма, в период рузвельтовского "нового курса", в эпоху социалистических преобразований в России. Вопрос в том, какие силы и на основе какой мотивации (идеи) смогут воссоздать такое государство. Ясно, что сегодня, когда за социал-дарвинистской системой "рынка" стоят столь влиятельные в финансовом, политическом и идеологическом отношении силы, альтернатива не может вызреть на основе чисто рассудочных, технократических модельных расчетов. Конкуренция различных "моделей роста", мозговые штурмы, предпринимаемые в сообществах нынешней правящей элиты, монополизировавшей процесс принятия стратегических решений, ничего качественно нового заведомо дать не могут. Требуется прорыв новых типов социальной логики, ничего общего не имеющих с логикой новейшего экономического утилитаризма.

 

Вопросом эпохи и ставкой века стали не те или иные "экономические модели", а само право народов на существование и человеческое достоинство. Большинству, осужденному на основе новой рыночной логики, должна быть предоставлена реабилитация, которую современный истеблишмент дать не в состоянии. В грядущей постлиберальной фазе мирового исторического развития проступают контуры нового социального государства, ничего общего не имеющего с либеральным "государством-минимумом". Если либеральное государство по определению не интересуется ценностями и является деидеологизированным, то новое социальное государство не может не предстать по-новому ценностно ангажированным, "фундаменталистским". Реабилитация большинства, ныне ускоренно загоняемого в гетто, не может осуществиться на основе либеральной "светской морали", перешедшей на сторону сильных и преуспевающих.

 

Новое социальное государство, по всей видимости, заявит о себе в какой-то теократической форме: оно выступит в содружестве с "церковью бедных", видящей в обездоленных последнее прибежище духа, последнюю опору великих и поруганных ценностей. Нынешний реванш богатых над бедными, "правых" над "левыми", поборников социального неравенства над адептами равенства и справедливости ознаменовался наступлением контрпросвещения в форме радикальных "секвестров" науки, культуры и образования. Новые богатые вышли из сложившейся системы национального консенсуса, основанной на прогрессивном подоходном налоге и государственных дотациях в пользу неимущих.

 

В результате произведенного демонтажа социального государства рухнула прежняя система массовой вертикальной мобильности, основанная на демократически доступном образовании. Достоинство человека стало определяться не на основе и по итогам образования, а до образования: одни (богатые) априори оцениваются как достойные всех благ цивилизации, в том числе благ образованности, другие - как априори недостойные. Ясно, что сломать эту новую господскую систему социал-дарвинизма можно, только вооружившись большой (не технократической) идеей, рождающей пассионариев и харизматиков. Не оправдав бедных по высшим, сакральным основаниям, мы не сможем вернуть им права, столь стремительно у них отнятые. По меркам нынешних светских идеологий, у бедных нет и не может быть настоящего алиби.

 

А следовательно, нет и не может быть алиби у демократически доступного образования, которое новая рыночная система, замешанная на социал-дарвинизме, отказывается финансировать. Отсюда - уже просматриваемый парадокс будущего: новое массовое Просвещение потребует уже не светских, утилитаристских аргументов, а морально- религиозных, основанных на картине мира, в которой обездоленные и "нищие духом" выступают как носители высшей миссии, как спасители одичавшего человечества, отведавшего "закона джунглей". Все это означает, что формулам прогресса - общего интеллектуального накопления предстоит быть реинтерпретированным в сотериологическом - мироспасательном и мессианском смысле.

 

Обратимся к формуле I

 

(А). Чтобы оправдать - вопреки всесильной "цензуре рынка" - фундаментальное знание и обосновать его опережающее развитие в сравнении с экономически конвертируемым, прикладным знанием, обещающим скорое появление быстро окупаемых технологий, необходимо внести в структуру фундаментального знания сотериологический элемент. Если ценности спасения выше ценностей обогащения (к тому же предназначаемого меньшинству), то ясно, что в систему фундаментального научного поиска должен быть заложен сотериологический мотив: спасения природы, спасения культуры, спасения человека. Прежняя прометеева наука, призванная служить целям преобразования природы и общества во имя "морали успеха", для этого не годится. Прометеев проект модерна питался знанием, не интересующимся "внутренними сущностями" природных и социальных объектов. Это была бихевиористская модель знания, устанавливающего корреляции между контролируемыми "входами" и "выходами", минуя "черный ящик" скрытых субстанций бытия. В этом смысле прометеева наука не была по-настоящему фундаментальной - в смысле фундаментальной онтологии Хайдеггера, вопрошающей о самом бытии. Скорее, это была система инструментального знания, мобилизованного фаустовской личностью в "человеческих, слишком человеческих" целях.

 

Такое знание озабочено не субстанциями, а акциденциями - затребованными нашим утилитарным сознанием свойствами вещей. Современный глобальный экологический кризис требует кардинального методологического переворота: знание об общем (общих основаниях бытия тех или иных объектов) должно предшествовать процедурам утилитарного использования отдельных свойств вещей. Иными словами, для того чтобы сохранить уникальные природные гео- и биоценозы, надо несравненно больше знать о мире, нежели это требуется для того, чтобы поставить нам на службу отдельные полезные - в краткосрочной перспективе - свойства вещей. Сберегающее знание, которое предстоит ускоренно нарабатывать человечеству, требует несравненно большей фундаментальной глубины, чем прежнее преобразующее, проектное знание.

 

Фундаментальная наука, выступающая с этим новым, сотериологическим призванием, получает такую легитимацию, какую ей не смог дать даже прежний прометеев проект, не говоря уж о рыночном проекте, в принципе нечувствительном к вопросам долгосрочной, стратегической перспективы. Аналогичные преобразования мотиваций мы будем иметь в отношении образования. Формула интеллектуального накопления, предусматривающая повышение доли общетеоретической, общеобразовательной подготовки, здесь оправдывается не только соображениями адаптации молодежи к прогрессу и ее профессиональной мобильностью (отраслевое, специализированное знание быстрее морально стареет и больше привязывает к заданным, уже сложившимся профессиональным ролям).

 

Новая общетеоретическая и общеобразовательная подготовка, основанная на междисциплинарном подходе, на активном диалоге естественных, гуманитарных и социальных наук, призвана преобразовать саму установку образования, ввести его в новый мировоззренческий контекст. Прежняя установка, идущая от прометеевского проекта, была основана на социоцентризме - отрыве общества от природы и противопоставлении человеческих целей, будто бы единственно имеющих значение, - мирозданию, понимаемому как склад полезных для человека вещей. Новая установка будет уже не социо-, а космоцентричной - вписывающей человеческие проекты и цели в строй общей космической гармонии, значение которой заведомо превышает наши своевольно корыстные притязания и расчеты.

 

Фундаментальная онтология, открывающая первичное, незамутненное бытие вещей, находит естественное дополнение в фундаментальной онтологии, которая не может не быть религиозной - связанной с учением о спасении и Спасителе. Образование как новая антропологическая школа, основанная на презумпциях спасения, учит подчинять все инструментальные средства, сформированные конкретным научным знанием, высшей цели спасения мира. В рамках этого нового видения молодежь как инновационная группа, связанная с потреблением нового знания, не противопоставляется другим возрастным группам. В новой системе единого непрерывного образования все возрастные, все социальные группы интегрируются на основе единой установки: создания необходимой дистанции между нашими текущими утилитарными заботами и тем, что мы зовем истинным общим призванием и истинным человеческим назначением на земле.

 

Сегодня большинство экспертов по образованию прогнозирует значительное повышение доли социально-гуманитарной подготовки в общем образовании специалистов. Как правило, они обосновывают это возрастанием роли человеческого фактора ("человеческого капитала"). Роль человека как агента производства и инициатора новых общественных практик в самом деле резко возрастает в новой информационной экономике. Но, как мы уже видели, этот аргумент не помешал "рыночным реформаторам" пренебречь человеческими, социальными приоритетами в пользу "рыночных", оказавшихся поистине разрушительными в человеческом отношении. Не помешал он и "реформам образования", прямо приведшим к резкому свертыванию социально-гуманитарной подготовки и вымыванию соответствующих типов знания в рамках нового образовательного стандарта.

 

Здесь, как и в других аналогичных случаях, для сохранения социально-гуманитарных приоритетов требуются более сильные аргументы, чем чисто утилитарные, связанные с экономической прагматикой. Гуманитарная идея тогда достигнет мощи, достаточной для новой реабилитации социально-гуманитарной подготовки в рамках системы просвещения, когда она обретет сотериологический смысл. Прежде чем общество станет по-новому гуманитарным, ему предстоит стать гуманным - преодолеть то социал- дарвинистское презрение к человеку, которому учит новая стратегия естественного отбора. Сначала необходимо по-человечески реабилитировать всех тех "нищих духом" и неприспособленных, которым рыночные реформаторы отказали в праве на жизнь - и тогда социально-гуманитарные приоритеты в рамках системы образования утвердятся как факт мировоззренческий, ценностный, идеологический. Не придав гуманитарной идее впечатлительности к проблемам и нуждам "экономически неприспособленных", мы не сумеем отстоять ее и как составляющую новой системы просвещения - аргументы социал-дарвинистских "экономистов" окажутся сильнее.

 

В заключение надо сказать еще об одном условии новой социализации молодежи, при нарушении которого все траты на ее образование могут оказаться прямым вычетом. Речь идет о формировании коллективной национальной идентичности и патриотизма. Национальная идентичность стала бранным словом новой либеральной идеологии, предпочитающей говорить не о патриотах, а о "гражданах мира", свободно кочующих в "открытом глобальном пространстве". Между тем идентичность есть важнейший из механизмов обратной связи, благодаря которой инновационные группы возвращают свой приобретенный интеллектуальный капитал обществу и способствуют развитию той национальной среды, которая их изначально взрастила. В промышленной социологии существует система тестов, на основании которых оценивается готовность молодого специалиста вносить активный вклад в развитие предприятия, где ему выпало трудиться.

 

В условиях нового информационного общества предприятие не является самодостаточной информационной системой: новые технологические и организационно-управленческие идеи оно, как правило, черпает вовне, в системе обособившегося научного (духовного) производства. Молодые специалисты, вышедшие из этой системы (ибо вуз - составная часть ее) являются посредниками между духовным и материальным производством, внося научные идеи первого в технологические практики второго. Но чтобы деятельность такого внесения имела место, молодые специалисты должны быть соответствующим образом мотивированы. Они должны верить в возможности своей творческой самореализации на предприятии, оптимистически оценивать перспективы своего профессионального роста и участия в принятии решений, у них должна на месте оказаться среда единомышленников, поддерживающих их начинания. Наконец, они в целом должны положительно оценивать свой трудовой коллектив, его отзывчивость к новому, его место в системе научно-технического прогресса. Если все это не обеспечено, если молодые специалисты скептически оценивают своих коллег и свои шансы в "этой" среде, то они скорее будут чувствовать себя инородной группой, волею обстоятельств заброшенной в тупую и косную среду, перед которой бессмысленно метать бисер. Но все это оказывается справедливым и при переходе от экономического микроуровня - отдельных предприятий - к социально-экономическому макроуровню, касающемуся целой страны и самочувствия инновационных групп в ней.

 

Если образованная молодежь и другие группы, образующие научно- техническую и интеллектуальную элиту общества, крайне низко оценивает перспективы своего государства, мало надеется на признание и реализацию в "этой стране", не усматривает ценности в ее культурной традиции, а в носителях этой традиции видят скорее помеху, чем подспорье, то их удел - состояние внутренних эмигрантов, исполненных разрушительного скепсиса и несущих деморализацию. Они станут отрицательной величиной в идейно- интеллектуальном балансе страны в силу своей переориентации с национального на глобальное общество.

 

Новый глобальный мир, помещающий наиболее продвинутые и мобильные элементы социума в ситуацию межкультурного сопоставления и сравнения и к тому же ослабляющий национальные суверенитеты и привязки, способен создавать новый тип паразитизма. Одни страны могут тратиться на образование молодежи и подготовку кадров, а другие, пользуясь своим экономическим и символическим (касающимся престижа) капиталом, переманивать уже подготовленных специалистов, организуя утечку умов. Причем эта утечка осуществляется не только в форме открытой эмиграции, но и в форме более или менее скрытой переориентации образованного сообщества с национальных целей на цели иностранных захватчиков. Система иностранных грантов, предоставляемых в соответствии с интересами финансирующей стороны, постепенно превращает Россию "из государства, плохо использующего собственные научно-технические достижения для удовлетворения общественных потребностей, в государство, хорошо удовлетворяющее потребности других стран.

 

Мы стали обеспечивать высокоразвитые государства не только дефицитными для них видами сырьевых ресурсов и огромными незаконно вывезенными валютными средствами, но и научно-техническими знаниями...". Следовательно, для того чтобы включить эффективную программу развития страны, требуется не только использование таких новых факторов, как наука и образование, но и таких старых консервативных ценностей, как привязанность к собственной стране, патриотизм, национальная идентичность. Без этого инновационные группы могут превратиться в глобальную "диаспору прогресса", тяготеющую к уже сложившимся модернизационным центрам мира в ущерб покинутой Родине, обреченной стать "зоной забвения". Без устойчивой национальной идентичности инновационных групп прогресс утрачивает механизм обратной связи - между донорской средой, где рождаются пионерские инициативы, и местной средой-воспреемником.

 

Это крайне выгодно господствующему "первому миру", использующему эффекты закона концентрации интеллектуального капитала, но губительно для мировой периферии. Именно поэтому идеология "либерального центра" насаждает принципы "открытого общества" и глобального интернационала, не имеющего отечества. Но именно поэтому в странах старой и новой "периферии" должна родиться альтернативная идея защищаемой идентичности и этика нового коллективного служения. А это значит, что в рамках современной образовательной системы наряду с принципами открытости новому должны работать принципы привязки, связанные с мотивами национальной солидарности, социальной ответственности, гражданского долга специалиста.

 

В систему современного прогресса может войти только сплоченный социум, умеющий связывать граждан солидаристской этикой и коллективной идентичностью. Если же на место этого целостного социума поставить, в соответствии с установками нового либерального учения, общество как совокупность социальных атомов, преследующих исключительно индивидуалистические цели, то вместо сохраняющей кумулятивную способность среды прогресса мы получим дисперсную среду, существующую под знаком энтропии. Всю свою внутреннюю энергию такая среда отдает вовне, теряя потенциал и вектор развития. Отсюда парадокс: для сохранения перспектив прогресса необходимо сохранить известные консервативные ценности и установки, не обращая внимания на идеологические проклятия либералов. Либералы служат "мировому центру", а нам предстоит служить Отечеству - другой земли, в отличие от известных "граждан мира", у нас нет.

 

Среди незаменимых достоинств родной земли имеется такое, которое специально заинтересует социологию новаций, равно как и социологию молодежи, социологию науки и образования: родная среда обладает процедурами открытия таких наших достоинств, которые в чужой среде в принципе не могут быть открыты. На эту герменевтическую способность любви остроумно указал В. Франкл: "И вновь оказывается, что абсолютно не правы те, кто утверждает, что любовь ослепляет. Наоборот, любовь дает зрение, она как раз делает человека зрячим. Ведь ценность другого человека, которую она позволяет увидеть и подчеркнуть, еще не является действительностью, а лишь простой возможностью: тем, чего еще нет, но что находится лишь в становлении, что может стать и что должно стать. Любви присущи когнитивные функции".

 

Как давно уже обосновала системная социология новаций, судьба тех или иных новаторских идей зависит не только от эвристической ценности этих идей, их внутреннего содержания, но определяется социальным статусом их носителей. Самые перспективные идеи компрометируются, теряя свою привлекательность в глазах окружения, если их носителями оказываются социальные аутсайдеры.

 

На родной земле мы не аутсайдеры, поэтому в том счастливом случае, если мы в самом деле оказываемся носителями перспективных инновационных проектов, у нас здесь, на Родине, несравненно больше шансов наблюдать их практическое торжество. Питирим Сорокин как социолог несравненно выше Т. Парсонса. Но для Парсонса Америка - родная среда, и это, несомненно, повлияло на исход соревнования социологий Сорокина и Парсонса - на последнего работали весь авторитет Америки и ее неформальная поддержка.

 

Это правило продолжает работать в мире. Идеи, за которыми стоит авторитет признанной и влиятельной державы, становятся влиятельными безотносительно к их сравнительно-содержательной стороне. И если мы хотим, чтобы наша образованная молодежь имела перспективу и обрела надежную платформу для внедрения своих творческих идей, мы должны позаботиться о том, чтобы у нашей молодежи была Родина - авторитетная и влиятельная.

"РЫНОЧНЫЙ" ВЫЗОВ СОЦИУМУ

 

Выше мы видели, в чем проявляется собственно "экономическая" слепота рынка: рыночные тесты на "рентабельность" упускают из виду тот факт, что рентабельные формы деятельности на самом деле представляют лишь конечное звено производственной цепи. На деле продукцию производит не только предприятие, но и стоящая за ним цивилизация, со всеми ее благами науки, образования, досуга. Непосредственно производящий субъект - лишь видимая часть этого цивилизованного айсберга; экономически не видимой, но реально действующей является находящаяся за пределами предприятия социокультурная система, вне которой "производитель" обречен деградировать до стадии "человека умелого" (homo habilis), предшествующей homo sapiens. Но наряду с экономической производящей системой, продуктами которой являются потребительские блага, в обществе действует социальная производящая система, продуктами которой являются коллективные социальные блага в их нетоварной, "не вещной" форме.

 

К этим производимым благам относятся общественный цивилизованный порядок, общественная безопасность, социальная солидарность и взаимопомощь, общая способность к кооперации и сотрудничеству. В этой области мы сегодня имеем дело с разрушительным действием "рыночной утопии", которая способна оставить не менее мрачный след в истории, чем пресловутая тоталитарная утопия. Одним из элементов современной рыночной утопии, асоциальной по своей логике, является миф о "естественном индивиде" и "естественном состоянии" - старая уловка буржуазного сознания в борьбе с "искусственностями" средневекового сословного строя и его ограничениями.

 

На самом деле феодальные учреждения не более искусственны, чем любые другие исторически возникшие способы организации социума. Историко-культурная динамика социума является циклической, и фазам этого цикла сопутствуют контрастные социальные ощущения. Одной фазе, характеризующейся громоздкостью коллективных учреждений и особой тяжестью служебных повинностей, требуемых от каждого, свойственно порождать эмансипаторское томление духа. "Преизбыток порядка", порождающий крайности социальной регламентации и опеки, заставляет людей мечтать о "естественном состоянии" и "естественной вольности". Но поскольку человеческий вид, в отличие от животных видов, не имеет инстинктивной стабилизирующей программы, то фазы "естественной вольности" неизменно переходят в чудовищный разгул асоциальной анархии, в состояние, где абсолютно все, вплоть до неслыханно извращенных насилий, перманентных грабежей и убийств, всеобщего мародерства, становится не только возможным, но и весьма вероятным. И тогда "оптика Локка", грезящего о естественном состоянии, снова сменяется "оптикой Гоббса", мечтающего о государстве-Левиафане, способном укротить губительные стихии и вернуть людям безопасность.

 

Смену этих двух оптик мы все пережили совсем недавно. Уставши от государственно-коммунистического Левиафана, преизбыточным образом регламентирующего нашу жизнь, мы поверили адептам либеральной утопии, внушающим, что рынок - естественное состояние, и он "появляется в тот самый момент, когда уходит государственная бюрократия, занимающаяся централизованным планированием". Нечто подобное утверждал господин Дж. Сакс и другие американские советники, передающие нашим реформаторам новейшие рецепты "чикагской школы". На самом деле доктрина "чикагской школы" представляла, как это часто бывает, смешанный тип, сочетающий научные положения экономической теории с идеологическими мифами и идеологической реакцией на коммунизм.

 

Воздействие мифа о естественности буржуазного рыночного порядка было тем сильнее, что за ним стояла старая традиция буржуазного индивидуализма, тяготящегося социальными обязательствами и ограничениями. Сегодня мы все, кажется, переходим в следующую, реактивную, фазу цикла, которую можно назвать "постлиберальной". Мы уже сполна вкусили прелестей "естественного состояния" - закона джунглей, который нам навязывает распоясавшийся господский индивидуализм, презирающий "нуждающуюся в социальной опеке" массу. Вчера могло казаться, что этот индивидуализм отвергает коммунистический социальный порядок. Сегодня стало ясно, что он отвергает всякий цивилизованный порядок вообще, требуя абсолютной вседозволенности.

 

Странная инверсия произошла с либеральным сознанием. Мы привыкли считать его бюргерски умеренным, "консенсусным", избегающим крайностей. Разве не презирал философ европейского нигилизма Ницше дюжинных бюргеров в качестве антиподов его "сверхчеловека", которому "все позволено". И вот теперь, столетие спустя, либерализм и ницшеанство, бюргерство и социальный нигилизм "сверхчеловека" неожиданно сдружились.

 

Современная либеральная критика государства ведется на том же языке, на котором Ницше излагал свои антихристианские памфлеты: государство третируется как прибежище слабых, нищих духом, неспособных постоять за себя в ситуации "естественного состояния" (то есть закона джунглей). Либеральная критика государственного вмешательства в экономическую и социальную жизнь ныне представлена в такой редакции, которая явно попустительствует асоциальным практикам и асоциальным элементам, тяготящимся законом и ответственностью.

 

Дело в том, что произошла более или менее незаметная смена акцентов: с понятия "естественное состояние" (в котором может имплицитно присутствовать вера в "естественный порядок") на понятие "естественный отбор". В понятии "естественного состояния" содержится привкус старой бюргерской статики - незыблемости и размеренности мещанского уклада, поддерживаемого "протестантской этикой". В понятии "естественного отбора", напротив, заключена новая асоциальная динамика "крутых парней", давно тяготящихся всякой этикой, законом и порядком. Либеральный тезис о невмешательстве государства в окружающую социальную жизнь они, в отличие от интеллигенции, используют не умозрительно, а вполне профессионально - для обоснования своих повседневных практик.

 

Когда громила в темном переулке встречает беззащитную женщину, он "вполне профессионально" пользуется новыми либеральными категориями "естественного состояния", "естественного отбора" и государственного невмешательства. В ответ на крик жертвы, призывающей на помощь милицию, он может "резонно возразить", что она незаконно вмешивает представителей государства в их гражданские отношения, определяемые законами "естественного отбора". То есть перед лицом новой идеологии оказывается, что именно жертва ведет себя незаконно и несовременно - в духе архаики патернализма и этатизма, искажающих логику "естественных отношений". При всей одиозности образа одинокого громилы, выискивающего слабую жертву в джунглях "либерализованного" социума, мы должны заметить, что сегодня этот образ довольно безобиден по сравнению с образами привилегированных властных групп, сознательно противопоставивших себя обществу в качестве "сверхчеловеков", которым позволено то, что не позволено всем остальным. Они уже критикуют не старое патерналистское государство, назойливо вмешивающееся туда, куда его не просят, - они критикуют социум как таковой.

 

Великая революция индивидуализма, провозглашенная вместе с победой Запада в "холодной войне" и наступившим вследствие этого "американским веком", выразила себя в новом идеологическом кредо: никакого общества, как обязывающей нас реальности, нет вовсе - общество есть простая сумма самоопределяющихся индивидов, друг с другом не связанных и ничем друг другу не обязанных. Общество, общественное благо, общественный интерес - все это объявлено химерами старого авторитарно-традиционалистского и тоталитарного сознания, агрессивно нетерпимого к проявлениям "свободной индивидуальности". Ошибутся те читатели, которые подумают, что мы здесь имеем дело с утрированием, присущим легковесной журналистике или самому обыденному индивидуалистическому сознанию, впавшему в своеобразную эйфорию. Совсем напротив - это "атомарное" видение общества как состоящего из противопоставленных друг другу одиночек доктринально навязывает новейшая американская либеральная теория, усматривающая свою миссию именно в разрушении стереотипов "ложной социальности". У всех у нас на памяти уроки марксистского обществоведения, говорившего о произведенном марксизмом перевороте в общественных науках.

 

Либеральная доктрина сегодня выступает с не менее "миропотрясательным" апломбом. Эпохальный переворот в общественных науках, провозглашенный ею, называется бихевиористской революцией. В результате этой революции асоциальные практики радикального буржуазного индивидуализма получают идейную легитимацию, подобно тому как практики люмпен-пролетарской уравнительности и экспроприаторства собственности в свое время получили легитимацию со стороны великого учения. Американская бихевиористская революция явилась своего рода интеллектуальным оккупационным режимом, установленным США после 1945 года в Европе и направленным на искоренение опасной континентальной традиции подчинять личность инстанциям, воплощающим коллективный долг и коллективистский пафос.

 

Континентальной традиции противопоставлялась англо-американская как последовательно либеральная и наделенная надежным противоядием от коммунизма и фашизма. Жертвенному этосу коллективизма, чреватому тоталитарными извращениями, был противопоставлен индивидуализм, ускользающий от всякой мобилизованности "общим". Можно предполагать, что крайности американизированного либерализма, доходящие до отрицания самой реальности общества и всех надындивидуальных социальных образований, были спровоцированы противоположными крайностями тоталитарных режимов, не признающих законных интересов отдельной личности.

 

Так или иначе крайности коллективистского тоталитаризма ушли в прошлое, и мир оказался жертвой новых крайностей идеологически взвинченного либерализма, ставшего не менее глухим к свидетельствам социального опыта и резонам морального сознания.

Бихевиористский переворот строится на следующих презумпциях:

 

1. Отделение интересов от ценностей и ценностного пафоса. Истинно законной личностью, свободной от подозрений в тоталитарном уклонизме, отныне признается "экономический человек", ориентированный исключительно на материальную выгоду и равнодушный к "высшим ценностям". Обуреваемые ценностным пафосом люди по определению нетерпимы - не склонны к консенсусу, утопичны, ибо ценности хуже верифицируются в опыте, нежели материальные интересы, поддающиеся более строгому (в том числе количественному) измерению. Как видим, либеральный экономикоцентризм мог бы с большим основанием претендовать на звание "истинно материалистического" учения, чем марксизм, неявным образом наследующий христианству в его "постэкономическом" пафосе и ориентации на "нищих духом".

 

2. Методологический индивидуализм, берущий в расчет отдельного индивида и индивидуальный интерес как единственно достоверную реальность, противопоставленную "химерическим коллективистским сущностям". В этом плане традиционный для англо-американской интеллектуальной традиции эмпиризм социологически отождествляется с индивидуализмом, ибо считается, что только индивидуальный уровень представляет верифицируемые единицы опыта, тогда как коллективное дано не в опыте, а представляет одну из тех "конструкций сознания", с которыми небезопасно экспериментировал континентальный европейский рационализм.

 

3. Отрицание коллективного "мы" и проблем коллективной идентификации в целом. В этом плане когнитивистская школа в социальной психологии давно уже убедительно возразила бихевиоризму, доказав, что человеку свойственно наряду с "я" произносить "мы", то есть отождествлять себя с родственной и близкой социальной реальностью, противопоставляя ей далекую чужую (полярность "мы" и "они"). "Мы" как реальность семьи, родственной социальной группы, нации, родины - не менее важная категория человеческого сознания и способ ориентации в мире, чем индивидуальное "я". Если бы человек идентифицировался только на уровне "я", то создался бы риск того, что весь окружающий мир воспринимался бы им как чуждая реальность, в которой "я" оказывается заброшенным.

 

Весь процесс цивилизации, прогресс науки, культуры и знания - суть процессы постепенного одомашнивания окружающей реальности, превращения ее из чуждой "вещи в себе" в "вещь для нас". Применительно к собственно социальной реальности, экзистенциальному опыту людей это означает, что они активно пользуются процедурами социальной категоризации, социального группового сравнения, социального предпочтения и избирательности. Вне этих процедур вообще невозможен процесс социализации личности, а также ее морально-психологическая и ценностная устойчивость.

 

Радикалы бихевиористского переворота делают вид, что этих общепризнанных научных резонов когнитивистской школы просто не существует, как не существует стоящего за нею несомненного опыта коллективных идентичностей, предпочтений, самоотождествлений. Опасная метафора "естественного состояния" (не говоря уже о "естественном отборе") навязывает нам полную беззаботность в важнейшем вопросе - в деле сохранения социума, живущего по человеческим нравственным законам, а не по законам джунглей.

 

Н. Винер научно обосновал беспочвенность представлений о "естественном порядке": наиболее вероятным состоянием, к которому стихийно стремятся все сложные системы, является хаос - его не надо искусственно производить, напротив, он сам собой возникает, как только мы ослабляем нашу активность по производству системообразующего порядка. Одним из ключевых понятий современной общественной теории, которое необходимо мобилизовать перед лицом либеральной утопии о "естественном человеке" и "естественном состоянии", является общественное производство коллективных социальных благ. С этой точки зрения, вопреки утопиям экономизма о "рыночном базисе", автоматически порождающем и регулирующем "общественную надстройку", необходимо различать две относительно самостоятельных подсистемы общественного производства: - подсистему производства потребительских благ (экономическое производство); - подсистему производства собственно социальных благ (социальное производство).

 

Можно мыслить - и исторический опыт это подтверждает - два способа производства коллективных социальных благ: на основе социальной саморегулирующей горизонтали (гражданское общество); на основе властной вертикали (государство). И поскольку сегодня понятие гражданского общества в его противостоянии "этатизму" (государству) немилосердно идеологически эксплуатируется новым "великим учением", нам особенно важно выявить действительные отношения современной либеральной идеологии, с ее индивидуалистическими и "рыночными" доминантами, к подлинным основам гражданского общества. Нельзя игнорировать очевидное: гражданское общество нельзя построить на принципах философии номинализма (общества нет, существуют только отдельные индивиды). На самом деле нет ничего более противопоказанного законченному индивидуализму и безразличному к ценностям "экономикоцентризму", чем настоящее гражданское общество.

 

Гражданское общество, как оно было явлено в античном демократическом полисе или в самоуправляемых городских коммунах позднего средневековья, неизменно представлено сплоченными человеческими группами, готовыми к солидарным действиям и коллективной самозащите, - общинами, коммунами, гильдиями, цехами, ассамблеями и т. п. Этот самодеятельный, скооперированный социум, обладающий необычайно плотными связями, заставляет нас внести существенную коррекцию в привычную нам классификацию типов социального времени (темпоралистику). Мы привыкли исходить из дихотомии рабочего и свободного времени.

 

Первое понимается как время принудительной "внешней" коллективности, помещающей нас в ситуацию социальной связи, ориентируемой извне, по правилам, диктуемым технологией производства.

 

Второе - как время, которое индивид "отвоевал у общества" исключительно для себя, для удовлетворения своих гедонистических целей, не имеющих никакого внешнего социального заказа и закона.

 

Именно в таких терминах определяет философию современного индивидуалистического досуга крупнейший специалист в этой области французский социолог Ж. Дюмазедье. Этих крайностей разрыва двух полюсов - отчужденной и овеществленной - по меркам, диктуемым технологией производства, социальности и асоциальной индивидности, совершенно не знал человек классического, демократически организованного полиса. "Полисный" индивид самодеятельного гражданского общества - это мобилизованная личность, постоянно готовая посвящать свое время гражданским обязанностям. В отличие от современного "отгороженного" человека досуга, полисный индивид постоянно у всех на виду, на площади, на общественном собрании. Именно потому, что здесь люди постоянно участвуют в процессах принятия коллективных решений, не передоверяя их далеким властным инстанциям, они почти никогда не принадлежат себе, не пребывают в состоянии расслабленности и неангажированности.

 

Прекрасно раскрыл эту особенность полисной демократии Б. Констан, отметивший резкое различие в понимании свободы у древних и современных людей. Древние (античные) демократии трактуют свободу как непередоверяемое право каждого гражданина на участие в общественных делах. Это право вместе с тем является его обязанностью, ибо уклонение от активного участия в коллективных решениях открывало бы дорогу узурпаторам, склонным все решать за спиной граждан. Поэтому демократия здесь решительно исключает индивидуализм - право укрываться в частной жизни и отгораживаться от общества. Констан замечает, что у современного ему человека буржуазной эпохи возникла смена приоритетов - свобода частной жизни и неучастия поставлена выше обязанностей "демократии участия". Буржуазный индивид не желает быть граждански мобилизованным и жертвовать своим частным временем для производства коллективного социального блага.

 

Таким образом, историческая дилемма жесткая: либо мы живем частной жизнью, вкушая прелести неангажированного существования, - и тогда коллективные дела и решения за нас вершат другие, вышестоящие инстанции, либо мы никому не передоверяем решения наших общественных дел, но это возможно лишь в том случае, если мы ведем граждански неусыпное, мобилизованное существование. Почему погиб полис - этот настоящий образец гражданского общества, на место которого встала "одинокая толпа", или общества "изолированных атомов", беззащитных как перед узурпациями власти, так и перед манипуляциями заказанных ею кукловодов-"пиарщиков"? Привычный ответ "социальных реалистов" состоит в том, что классический полис - это малое общество, для которого оказывались реализуемыми практики прямой "демократии участия". Современное большое общество, членов которого невозможно собрать вместе на одной площади, обречено быть обществом делегируемой, или представительной, демократии, поделенной на активное меньшинство политических профессионалов и пассивное большинство, привлекаемое к политическим решениям лишь в период выборов.

 

На самом деле тайна перехода от гражданской "демократии участия" к пассивной представительной демократии коренится вовсе не в фатальности различия между малыми обществами- коммунами и современными "снизу не обозримыми" обществами. Любое большое общество можно было бы разделить на федерацию множества коммун, управляемых на основе гражданской самодеятельности. Но это упирается в отсутствие необходимого для самодеятельной демократии социального времени. Граждане античного полиса были "свободнорожденными", не занятыми в материальном производстве, где были задействованы рабы. Время их гражданской занятости было именно не экономическим, а социальным - временем производства внерыночных, внеэкономических социальных благ. Таким же временем обладали представители "третьего сословия" - бюргеры, или буржуа свободных городских коммун, предшествовавших эпохе абсолютизма.

 

Здесь, собственно, коренятся истоки семантического недоразумения, повлиявшего на идеологические презумпции современного либерализма. Либеральная идеология внушает нам, что демократия неотделима от частной собственности, а главным носителем ее является буржуа-собственник.

 

На самом деле французское слово bourgois, как и немецкое buerger, означает не собственника, а горожанина - члена самоуправляемой коммуны.

 

Парадокс состоит как раз в том, что чем в большей степени горожане - представители "третьего сословия" погружались в дела собственности, в производство экономической прибыли, тем в меньшей степени они выступали как активисты самодеятельного гражданского общества - представители "площади" (агоры). Зарождение нового времени ознаменовалось острейшим конфликтом между экономическим временем собственника и социальным временем представителя самодеятельной городской коммуны.

 

Дело, разумеется, не только в перераспределении социального и экономического типа времени в пользу последнего. Дело и в сопутствующих этому изменениях в психологии и мотивациях буржуа (бюргера), все более идентифицирующего себя не столько как патриота коммуны, сколько как собственника, сосредоточенного на гешефте.

 

Демократическая гражданская мотивация горожанина слабела, мотивация индивидуалистического стяжателя, заботящегося только о делах своего частного предприятия, усиливалась. К этому надо добавить и специфический проект собственника, связанный с намеренным разрушением сплоченного и взаимоответственного социума. Как пишет К. Поланьи, организаторам нового предпринимательского (рыночного) строя необходимо было десоциализировать общество - парализовать механизмы взаимной социальной поддержки - для того, чтобы создать безальтернативный рынок труда. Это означает, что, только лишившись всяких надежд на общественную помощь и благотворительность в любой ее форме, вышедшие из общины бедняки согласятся жить по законам рынка - исключительно продажей своей рабочей силы. "... То самое, что белый человек по-прежнему время от времени практикует в далеких краях, то есть безжалостное расщепление социальных структур, чтобы получить в процессе их распада необходимый ему элемент - человеческий труд, в XVIII в. белые люди совершали с аналогичной целью по отношению к себе подобным...

 

Лионские мануфактуристы XVIII в. ратовали за низкую заработную плату главным образом по причинам социального характера. Только изнуренный тяжелым трудом и нравственно сломленный работник, утверждали они, откажется вступить в союз со своими товарищами, чтобы избежать состояния личной зависимости, когда его можно заставить сделать все, что только потребует его хозяин".

 

Это - будто специально про нас. Паралич систем социальной поддержки и страхования сегодня необходим рыночным реформаторам для того, чтобы все факторы производства, в том числе и труд, сделать чисто рыночными - никакой альтернативы найму под давлением голода быть не должно. Голодное, лишенное нормальных цивилизованных стандартов существование масс, как оказывается, необходимо реформаторам и по чисто политической причине - чтобы получить нравственно сломленный социум, неспособный к солидарности и самозащите. Но и в менее экстремальных условиях современного потребительского общества социум распадается уже по другой причине - социальной деградации "законченных индивидуалистов", жаждущих не столько эмансипации своей личности, сколько раскрепощения своих инстинктов.

 

В настоящее время действует мощный проект, связанный с подменой свободы личности (разума) "свободой инстинкта".

 

Массированная пропаганда "учителей раскованности", связанная с культом тела, защитой прав девиантных меньшинств, с легализацией мата, порнографии, наркотиков, не случайно вписана в либеральный "антитоталитарный" проект.

 

Итогом этого проекта должны стать инстинктивные индивиды, более неспособные мыслить собственно социальными категориями. Социальные подходы и критерии подвергаются всяческой дискредитации - в них видят либо рецидивы классового подхода и классовой зависти, либо проявления традиционной авторитарной репрессивности в отношении "новой" личности, не признающей устаревших социальных и моральных резонов. Намеренное сужение социального кругозора людей, нарочитая подмена социальных критериев сексуальными, этническими, расовыми вполне вписывается в новую модель "инстинктивного индивида", ориентированного на "телесные практики" и оперирующего "телесными" категориями. Кому-то надо лишить людей социальной способности суждения и иметь дело с разрозненными носителями зоологических инстинктов, вместо того чтобы сталкиваться с рационально мыслящим, способным к коллективной самозащите социумом.

 

Однако вернемся к истории европейского нового времени. Когда граждански активный бюргер стал вырождаться в озабоченного лишь личными интересами индивидуалиста, а время социального производства угрожающе сократилось в пользу производства вещей, объективно наметился переход от социального производства самодеятельного типа - на уровне автономного гражданского общества - к социальному производству, организованному государством. Подобно тому как абсолютистское государство стало держателем системы Просвещения, которую отказался финансировать частно- капиталистический рынок, оно же становится носителем системы социального производства. Чем больше индивиды выходят из полиса и ведут сугубо частную жизнь, тем необходимее становится существование надындивидуальной системы, олицетворяющей их общность. Это только психология либерально- индивидуалистического восприятия связывает с абсолютизмом деспотическую вздорность "тиранов" и ничего больше.

 

На самом деле абсолютизм выражает энергию преодоления и дистанцирования от всего, грозящего узурпацией общего в угоду своекорыстным групповым и местническим интересам. Как писал П. И. Новгородцев, "требования суверенного и единого государства... выражает не что иное, как устранение неравенства и разнообразия прав, существующих в средние века. При раздробленности феодального государства право человека определялось его силой и силой той группы, к которой он принадлежал"3. Последнее весьма напоминает царство естественного отбора с его естественными отношениями силы, но именно альтернативу естественного неравенства и создавал абсолютизм как прообраз единого правового государства.

 

Такое государство выступает как система производства единого политико-правового пространства посредством выравнивания исторически возникших различий под давлением единой государственной нормы. Ясно, что для этого государству требуется политическая сила, и ясно также, что эта сила употребляется им в первую очередь против "сильных", тяготящихся уравниванием со "слабыми". В этом - специфический демократизм абсолютизма и его историческое оправдание.

 

Существует неслучайная симметричность между формулами общего интеллектуального накопления, связанными с наращиванием общетеоретических основ различных общественно-производственных практик, и формами "общего политического накопления", связанного с укреплением фундамента социальной общности в противовес групповым и местническим обособлениям.

 

Гегель не случайно поставил государство как сферу разумного выше буржуазного гражданского общества как сферы рассудочного. В обществе, в котором последовательно уменьшается время социального производства по сравнению со временем, употребленным на производство товаров, необходимо существование противовеса, олицетворяющего надындивидуальные смыслы и интересы. Специализированный "гражданский рассудок" разъединяет, государственный же разум призван объединять, интегрировать.

 

Дело, повторяем, не в ущербности гражданского порядка как такового - в античном и коммунальном полисе (городе-государстве) граждане как раз выступали как производители коллективного социального блага и носители коллективных демократических решений. Рассудочно-ограниченным стало буржуазное гражданское общество, в лице частных собственников переориентированное на производство экономической прибыли и тем самым предоставившее социуму деградировать.

 

Новая централизованная государственность абсолютизма и призвана была как-то воспрепятствовать этой деградации, делегировав функции производства коллективного социального блага верховной власти. Ограниченность этой государственности состояла в сословной разъединенности людей как носителей социальной энергии.

 

Как писал М. Крозье, роковое недоразумение французских революционеров (как и исторически следующих за ними либеральных реформаторов) состояло в их стремлении всемерно ослабить или даже уничтожить государственную власть. Революционеры мечтали о сломе государственной машины, либералы - об ограниченном в своей компетенции "государстве-минимуме".

 

Между тем мечтать о демонтаже государства под предлогом деспотической опасности - это то же самое, что мечтать о демонтаже современной промышленности под предлогом экологической опасности. Подобно тому как перед лицом экологического кризиса надо двигаться не назад, к первобытным технологиям (которые не смогут прокормить и десятой части ныне живущих людей), а вперед, к новым, природосберегающим технологиям на основе фундаментальных научных прорывов, в политической сфере тоже нужно двигаться не назад, в догосударственное состояние, а вперед, к более современным государственно-политическим практикам.

 

Государственно-политическая власть - колоссальное обретение цивилизации, незаменимое средство борьбы с социальным хаосом. Поэтому надо не ослаблять власть, а расширять отношения власти, вовлекая в нее ранее не вовлеченные, лишенные политических возможностей группы. Надо помнить, что каждая социальная группа, сегодня не представленная в политике - играющая роль манипулируемого объекта чужой воли, - объективно является носителем значительных потенциальных ресурсов и информации, на сегодня не подключенных к процессам принятия и реализации решений.

 

Пребывание значительных групп общества вне пространства власти, в роли "молчаливого большинства" означает колоссальное недоиспользование социальных ресурсов общества, что ослабляет его общий потенциал перед лицом опасных вызовов будущего. Монологическая, замкнувшаяся в себе, корыстно отгороженная от большинства власть - это слабая власть. Узурпаторские политические практики меньшинства не только делают проблематичной его собственную судьбу, но и ослабляют власть вообще, как коллективное достояние общества и завоевание цивилизации. М. Крозье назвал эту ситуацию "блокированным обществом" - когда ревнивая власть, боящаяся народных инициатив, блокирует проявления тех видов политической активности, которые не идут от нее самой.

 

Тем самым ослабляется способность общества к саморазвитию и самоуправлению, истощается его общий социальный капитал. Особенно показательна в этом плане история разрушения "коммунистического абсолютизма". Сегодня уже ни для кого не секрет, что действительными организаторами "либерального проекта" предельного ослабления государственной власти стали бывшие властно-привилегированные, номенклатурные группы. Это им необходимо было сполна реализовать свои несопоставимые с остальными возможности в новых условиях ничем не стесненного "естественного состояния". Непривилегированное большинство объективно было заинтересовано в сохранении государственного властного контроля над деятельностью своекорыстных групп общества, привилегированное меньшинство - в ослаблении этого контроля.

 

Демонтаж государственной власти осуществлялся посредством двух взаимодополнительных принципов: этносепаратизма ("берите столько суверенитета, сколько сможете взять" - ясно, что этот лозунг был обращен не к народам, а к бывшей республиканской номенклатуре) и "свободного политического рынка".

 

На последнем стоит остановиться особенно, ибо данное понятие является одним из ключевых в новой идеологической системе - либеральной.

 

"Политический рынок" - типично американская метафора, связанная с уподоблением политического процесса, характеризующего отношения класса политических профессионалов с массой электората, рыночному процессу, характеризующему отношения продавцов и покупателей товаров.

 

Дело в том, что "рыночную" метафору политики сегодня превращают из метафоры в реальность те силы, которые твердо уверены в своей преимущественной покупательной способности на рынке политических решений. Нас всерьез убеждают в правомерности отождествления политических программ и решений с обычным товаром, за который полагается платить наличными.

 

Кому же выгодно, чтобы государственно-политические решения стали политическим товаром?

 

Ясно, что речь идет о группах, уверенных в своей способности перекупить любых отдельных представителей власти, если они будут выступать не в виде централизованного государственного монолита, а как "венчурные" фирмы, на свой страх и риск торгующие политическим товаром - административными решениями, правовыми актами, нормативами, лицензиями и т. п.

 

На этом основании получают свое разрешение многие загадки нынешней власти, столь последовательно "ошибающейся" в вопросах защиты национальных интересов и интересов неимущего большинства.

 

Дело просто-напросто в том, что за решение, направленное в защиту национального производителя, отечественного сельского хозяйства, других национальных приоритетов и интересов,

некому как следует заплатить.

 

Напротив, за то, чтобы Россия вопреки интересам сохранения собственной промышленности и сельского хозяйства продолжала импортировать низкокачественный ширпотреб и "ножки Буша", нашим высокопоставленным чиновникам и политикам, ответственным за принятие соответствующих решений,

есть кому заплатить.

 

За то, чтобы операция российских федеральных сил была успешна в Чечне, оказалось некому заплатить; за то, чтобы успех ее был сорван и РФ в результате получила незаживающую рану, нашлось кому заплатить. Это не случайно.

 

Если сопоставить интересы всего общества и интересы отдельных корыстных групп в статусе заказчиков-покупателей соответствующего политического товара, то неизменно оказывается, что общественные интересы будут выступать как "ничейные", не имеющие товарной формы, тогда как групповые интересы действительно переводятся в товарную форму продаваемых и покупаемых решений.

 

Поэтому общественный интерес прямо состоит в том, чтобы отстоять нерыночный статус политики как сферы, в которой формируются управленческие решения.

 

"Политический рынок" как новая реальность "либеральной эпохи" ведет к двум опаснейшим деформациям.

Во-первых, он уничтожает целостность общества, ставя на его место неупорядоченную мозаику интересов, лишенных какого-либо "общего знаменателя". В результате возникает рассогласованность общественных интересов и поведения, несовместимая с самим понятием политической системы. Здесь общественное производство коллективных социальных благ вообще прекращается, чему сопутствует паралич общественных связей и растущая взаимная отчужденность различных групп общества. Речь идет о возвращении из состояния политической цивилизации в состояние политического варварства или даже дикости.

Во-вторых, товарный статус государственных политических решений, продаваемых на "свободном рынке", ведет к появлению нового тоталитаризма - бесконтрольной власти держателей капитала, свободно перекупающих у нации и у социальных групп, представляющих большинство, важнейшие властные решения. В условиях неограниченного действия политического рынка олигархические группы способны скупить, словно векселя у должников, все важнейшие решения, оставив нацию полностью неимущей как в экономическом, так и в политическом отношении - лишенной адекватного представительства и защиты. Положение еще более усугубляется, если на место национального политического рынка становится глобальный рынок. Последний означает, что властные группы, принимающие решения, могут продавать их заинтересованным заказчикам уже не только внутри страны, но и на мировом политическом рынке.

 

Следствием этой глобальной "рыночной стихии" неизбежно станет концентрация политического капитала, скупаемого у национальных элит, в руках наиболее богатого мирового заказчика, печатающего доллары и потому способного в нужный момент переплатить и перекупить. В условиях растущего экономического неравенства стран открытый политический рынок прямо означает, что властные элиты в ходе принятия решений заведомо станут ориентироваться не на бедных соотечественников, неспособных материально вознаградить их политическую находчивость, а на зарубежных покупателей, способных сразу же выложить наличные.

 

Еще недавно такие выводы могли бы показаться экстравагантными, но сегодня они, увы, не только результат логики, но и освидетельствованы нашим повседневным опытом. Когда мы задаемся вопросом, почему официальная Россия блокирует жизненно важный договор с Белоруссией, логика политического рынка диктует ответ: потому что нация не сумела уплатить наличными инстанциям, ответственным за принятие соответствующих решений, а та внешняя сторона, которая всерьез заинтересована в продвижении НАТО до Смоленска, очевидно, сумела.

 

Почему американские военные базы появились на юге постсоветского пространства, что несомненно представляет неслыханный вызов геополитическим интересам России? Опять-таки потому, что нация не оплатила наличными решения, соответствующего ее стратегическим интересам, а США в той или иной форме, вероятно, оплатили.

 

Речь идет о чудовищных крайностях, но они целиком вписываются в логику политического рынка, усиленно внедряемую в жизнь рыночными реформаторами. Речь идет о разрушении созданной в новое время политической цивилизации и возвращении к политическому феодализму в худших его формах. Вопрос о том, как заново разделить политическую и экономическую власть, вернуть политическим решениям их нетоварный статус, становится важнейшим жизненным вопросом ближайших поколений.

 

В реальной истории, в которой действуют силы, а не безразличные к наличным силам "объективные закономерности", проблема выглядит так: какие политические силы могут быть заинтересованы в нейтрализации нового тоталитаризма - бесконтрольной финансовой власти; каковы возможности этих сил и какова их мотивация, переложимая на язык влиятельных идей ближайшего будущего.

 

На Западе совсем недавно возникали попытки связать решения этих проблем с новыми социальными движениями и гражданскими альтернативами экологистов, коммунитаристов, защитников территорий и т. п. Речь шла о попытке реанимации гражданского общества, вытесненного рыночным, и формировании нового "третьего времени" (между трудом и досугом), посвященного внерыночной гражданской активности и взаимопомощи. Это была разновидность "левой идеи", оппозиционной капиталистическому обществу как разрушительному в собственно социальном отношении.

 

Сегодня мы уже можем констатировать, что данная попытка по большому счету провалилась на Западе: "монетаристы" победили "альтернативистов".

 

Вопрос в том, почему это произошло. Ответов на него на эмпирическом уровне много: и потому, что индивидуалистическая мотивация оказалась сильнее гражданской - социально-солидаристской, и потому, что победивший в "холодной войне" Запад соблазнил внутреннюю оппозицию перспективами разделить плоды этой победы и приобщить ресурсы побежденных к проекту общества массового потребления на неоколониалистской основе, и, наконец, потому, что социальное видение реальности удалось подменить расистской картиной "цивилизационного конфликта" между Востоком и Западом.

 

Все эти ответы необходимо объединить на общей концептуальной основе. И тогда мы получим более общий вывод: гражданская альтернатива "экономическому тоталитаризму" провалилась на Западе потому, что на основе светского, религиозно-остуженного сознания экономические мотивы в конечном счете неизбежно торжествуют над альтруистическими и гражданско-солидаристскими.

 

Этот тип интеллектуального откровения, возникший на основе процедур межкультурного сравнения русской православной цивилизации с западноевропейской, впервые пришел к родоначальнику новой русской философии Серебряного века Владимиру Соловьеву. Он осмыслил перспективы гражданского общества в контексте христианского учения о грехопадении: в отрыве от высшего, светоносного начала человеку не суждено остановиться на срединном уровне правового и гражданского состояния - он неизбежно скатывается ниже, к прямому подчинению личности темным стихиям стяжательства, своекорыстия, вражды всех против всех.

 

Иными словами, высшая тайна гражданского общества на Западе состояла в том, что оно оказалось промежуточным этапом между теократиями средневековья и плутократиями нового времени. Если бы личность нового времени сразу явилась в своем законченном секулярном виде, в преобладании сугубо земных, материальных мотиваций, никакого гражданского состояния вообще бы не было - мы сразу же получили бы законченное царство "экономического человека", равнодушного к гражданским связям, долгу и социальной справедливости.

 

По Соловьеву, для того чтобы и гражданское общество, и государство вместе не упали в объятия алчного собственника, скупающего капитал социальных решений на корню, в обществе должна сохраняться духовная вертикаль, или вектор, определяющий устремления вверх. Такой вектор, согласно Вл. Соловьеву, создается живым присутствием Церкви в обществе. "С христианской точки зрения государство есть только часть в организации собирательного человека, - часть, обусловленная другою, высшею частью - церковью, от которой оно получает свое освящение и окончательное назначение - служить косвенным образом в своей мирской области и своими средствами той абсолютной цели, которую прямо ставит церковь - приготовление человечества и всей земли к Царству Божию".

 

Иными словами, чтобы гражданское общество и государство не выродились в плутократию - беззастенчивую власть денежного мешка, необходимо, чтобы светский государственный разум корректировался и направлялся теократией - влиятельным духовным сообществом, отстаивающим постматериальные приоритеты от имени Божественного авторитета. Без этого направляющего влияния независимой и от государственных властей, и от денежного мешка церкви государству суждена капитуляция перед непреодолимой силой рыночных заказчиков и купленных ими лоббистов. "Отделенное от церкви государство или совсем отказывается от духовных интересов, лишается высшего освящения и достоинства и вслед за нравственным уважением теряет и материальную покорность подданных; или же, сознавая важность духовных интересов в жизни человеческой, но не имея, при своей отчужденности от церкви, компетентной и самостоятельной инстанции, которой оно могло бы предоставить высшее попечение о духовном благе своих подданных, государство решается брать эту задачу всецело в свои руки... что было бы безумною и пагубною узурпацией, напоминающей "человека беззакония" последних дней...".

 

Ясно, что в первом случае Соловьевым описана ситуация нынешнего плутократического государства, появившегося вследствие "демократического переворота" 90-х годов; во втором случае - коммунистическо- идеократического государства, родившего "человека беззакония".

 

Как пройти между Сциллой плутократии и Харибдой тоталитарного идеократического государства - этот вопрос давно волновал лучшие умы человечества, и в первую очередь в Европе, испытавшей на себе и ужасы инквизиции, и ужасы первоначального накопления. Начиная с Маркса и кончая недавними теориями постиндустриального общества, европейская мысль связывала решение данного вопроса с особой ролью научного творческого труда и его носительницы - интеллектуальной элиты. Переход от общества, в центре которого стоит промышленное предприятие, к обществу, в центре которого находится университет, - вот вектор движения, позволяющего преодолеть и вещное отчуждение капитализма, и бюрократическое отчуждение этатизма. Предполагалось, что творческий труд не только освобождает человека от подчинения низшей, материальной необходимости - в этом он сродни церкви как пристанищу наших плененных грубыми земными заботами, но взыскующих "высшего" душ, - но и собирает распадающиеся части социального тела, подчиненного экономическому разделению труда и вытекающей отсюда людской разрозненности, в новое единство. Ибо каждое фундаментальное открытие, каждая творческая научная идея в своем прикладном применении дают специализированные отраслевые результаты; следовательно, научное сообщество, если его собрать воедино согласно внутренним законам интеграции и кооперации наук, окажется тем сообществом, которому приоткрыты тайны межотраслевого единства всех человеческих практик, ставших специализированным приложением науки.

 

Таким образом, научное сообщество, подобно жреческой касте древних цивилизаций, оказывается хранителем общего скрытого смысла и общего источника всех решений. По мысли теоретиков информационного общества как цивилизации духовного производства, сменяющей экономическую и техническую цивилизации, плановое хозяйство бюрократии является профанацией действительного решения вопроса об общем, которое предшествует отдельному и руководит им. Не статическая казарменная общность, насильственно стирающая различия, а динамическая творческая общность, снимающая их в высшем духовном (интеллектуальном) синтезе - вот ответ сословия интеллектуалов на вопрос о судьбах рыночного буржуазного общества перспективах снятия буржуазного отчуждения.

 

На поверку, однако, оказалось, что эта дерзновенная попытка подменить церковь как гарантию и прибежище духовности и собирательницу разбредающегося человеческого стада не увенчалась успехом. Не увенчалась сразу в двояком отношении.

 

Во-первых, не удалось вытеснить экономическую мотивацию, ориентированную на голый практический результат, мотивацией самовознаграждаемого творческого духа, азартно погруженного в захватывающий процесс выпытывания тайн природы. На поверку "творцы" оказались дюжинно буржуазными людьми, разделяющими общую "мораль успеха" с ее утилитарными приоритетами.

 

Во-вторых, не удалось переориентировать элиту постиндустриального общества с ценностей "цивилизации досуга", взыскующей всего легкого и необязательного, на ценности предельно напряженного творческого труда (творческий труд, говорит Маркс, никогда не превратится в игру, он представляет "дьявольски серьезное напряжение"). Элита не менее, чем массы, оказалась захваченной ценностями "цивилизации досуга", высшим кредо которой является игровой стиль и избежание излишней ответственности и напряжения.

 

Новую установку творческого сообщества ярко выразил теоретик постмодернистских игр Ж. Бодрийяр. Он заявил, что в эпоху Интернета аскеза напряженного интеллектуального творчества, связанного с первопроходческими дерзаниями, выглядит архаично. Трудное дело авторского поиска можно заменить легким делом поиска готовых решений на гигантском интеллектуальном складе Интернета. Иными словами, эпоха напряженного интеллектуального накопления сменилась легкой эпохой интеллектуального потребления готовых идей и решений. Жрецы творчества превращаются в жуирующее сословие, разделяющее с другими сословиями современного потребительского общества установки "игрового стиля жизни". Внимательный анализ современной "интеллектуальной ренты", которой живет современное научное сообщество, показывает, что данная рента весьма напоминает известные игры финансового сообщества с краткосрочным спекулятивным капиталом. "Интеллектуальная рента", столь сильно влияющая на цену товара (сегодня она достигает около 70% его стоимости), воплощает не столько качественно новые технологические решения на основе использования фундаментального знания, сколько дизайнерские ухищрения в области формы. За новый дизайн, улучшающий престижный "имидж" товара, потребителю предлагают платить в несколько раз дороже.

 

Таким образом, трудный хлеб творчества научно-техническая элита, кажется, сменила на легкий хлеб манипуляторов потребительского сознания. Все это означает, что светская интеллектуальная "церковь", призванная укротить гедонистический дух эпохи, так и не состоялась - "церковь" растворилась в "миру". Но ведь это не значит, что вопрос о настоящей церкви - альтернативе плутократической власти, пытающейся повязать все общество круговой порукой "не вполне легитимных" практик и моралью вседозволенности, - снят с повестки дня. Это означает другое: что постиндустриальное общество не состоялось как "церковь верхов" - интеллектуальных сливок общества, стоящих по ту сторону массы.

 

Это означает, что фаустовская мечта Запада, связанная с прометеевым проектом носителей научного знания, оказалась профанацией главного вопроса: о присутствии высшего начала в мире, не дающего миру оскотиниться. Чтобы последняя перспектива не состоялась и социал-дарвинистская бестиализация общества не восторжествовала окончательно, эстафету идеи о церкви предстоит подхватить снизу.

 

Не интеллектуальная "церковь" богатых, а страдающая и сочувствующая церковь бедных - вот истинное основание "постэкономического" и "постиндустриального" общества.

 

Но это означает переистолкование самого вопроса о творчестве. Творить живую человеческую солидарность, основанную на вере в Божественное начало, вовсе не то же самое, что "творить" прометееву науку, занятую преобразованиями мира в угоду потребительским интересам.

 

Социальное творчество, подчиненное этике социального служения наиболее обездоленным - а они снова, как в первоапостольские времена, становятся большинством, - есть творчество демократическое, к которому способно приобщиться не только избранное меньшинство "гениев", но буквально каждый из нас.

 

Тем самым и проект постматериального, постэкономического общества из элитарного становится демократически открытым и доступным.

 

Но доступность не означает легкости: напротив, аскеза нравственного служения и самоотверженности требует такого напряжения духа, которое сродни творческому напряжению гения в науке. Гений добродетели, ориентированный на высшие смыслы и высшие нравственные ценности, есть демократический гений в смысле своей близости всем нищим духом, униженным и оскорбленным.

 

Явление этого типа гениальности свидетельствует не наука как социальный институт - источник так и не состоявшейся "постиндустриальной альтернативы", а совсем другой институт - традиционная церковь.

 

Как и предполагал теократический проект Вл. Соловьева, либеральная дихотомия - "гражданское общество - государство" сменяется триадой: церковь - государство - гражданское общество. Здесь необходимо заново уяснить себе место церкви как института. По некоторым критериям она могла бы рассматриваться как один из институтов гражданского общества, неподопечного государству. Верно ли такое определение места церкви в обществе?

 

Присмотревшись ближе к сути гражданского общества, как она выступает в подаче господствующей либеральной партии, мы увидим, что сегодня в нем меньше демократических и больше "господских" черт. Персонажем, о котором говорят и позиция которого только и принимается во внимание, является обеспеченный, вкушающий все современные блага, во всех отношениях - в том числе и в готовности менять свои взгляды и убеждения - "консенсусный" человек. Пуще всего этот персонаж боится быть застигнутым в роли какого-либо оппозиционера, угрюмого упрямца, неспособного адаптироваться к "новому стилю", политическому или культурному. Словом, под гражданским обществом понимается активное в потребительском смысле (в смысле готовности потреблять дефицитные блага) сообщество, противопоставленное всем не имеющим кредитной карточки. Если прежний тип демократии тестировал граждан по источникам их богатства, бракуя носителей теневых практик, то нынешняя демократия отличается потребительской всеядностью. Единственно, чего не терпит это гражданское общество, так это настоящей оппозиции, называя ее "антисистемной", и устойчивого к манипуляции электората, называя его "протестным".

 

Плюрализм, терпимый в рамках данного гражданского общества - это самодифференциация правящей элиты, условно поделившей себя на "правый центр" и "левый центр". Эта господская "игра в бисер", с одной стороны, имеющая манипулятивные цели обмана электората, с другой - элемент стилизации, столь ценимый в культуре постмодерна, изобличает жуирующую демократию, построенную на костях "непринятого" большинства.

 

 Спрашивается, может ли, имеет ли право христианская церковь быть составной частью такого гражданского общества - частью системы истеблишмента? Разве к сытым и благополучным, связанным круговой порукой, пришла в свое время Христова весть? Разве им Христос "завещал землю"? Но вопрос о принадлежности или непринадлежности христианской церкви гражданскому обществу надо решать не только социологически, с учетом нынешнего характера этого общества, - с учетом принципа разделения политической, экономической и духовной власти.

 

Сегодня гражданское общество непосредственно управляется и направляется ничем более не ограниченной экономической властью - властью давать или отбирать материальные блага, приобщать или отлучать от общества потребления. Ясно, что церковь не может ни под каким предлогом согласиться на монополию данной власти или быть ею "спонсируемой". В этом смысле церковь ближе государству ("империи"), чем такому гражданскому обществу. Проблема состоит в том, чтобы во что бы то ни стало отвоевать у "рынка" те ценности, которыми в духовно здоровом обществе не торгуют. Не торгуют женской любовью и красотой, не торгуют убеждениями, не торгуют государственными интересами, родной землей и Родиной.

 

Чтобы отвоевать эти нетленные ценности у посягнувшей на них и желающей их присвоить (обладать правом "свободной покупки") экономической власти, нужна другая, альтернативная власть. Власть, которая объявит эти высокие ценности не ничейными, не выставленными на продажу, а своими, ею защищаемыми и неотчуждаемыми. В этом и состоит реальное социологическое проявление церкви как духовной власти, стоящей над гражданским обществом, захваченным "властью менял". Еще Ветхий завет дает свидетельство того, что Бог изъял землю из "сферы компетенции" менял, готовых ею "свободно торговать": "Землю не должно продавать навсегда; ибо Моя земля; вы пришельцы и поселенцы у Меня" (Лв: 25:23).

 

Но столь же законным является изъятие и других неотчуждаемых, не подлежащих "обмену" ценностей у самозваной экономической власти держателей денежного мешка. В этом смысле церковь должна выступать как власть имеющий: как гарант неотчуждаемых духовных ценностей. В этом же смысле религия отнюдь не частное, факультативное дело "религиозно склонных" лиц, а основание высшей духовной власти - держательницы даров спасения. И у такой власти есть своя "социальная база", как есть она и у сильного социально ориентированного государства. Опора такого государства - люди, заинтересованные в том, чтобы общественное производство коллективных социальных благ не прекращалось, а сами эти блага не были похищены алчной экономической властью нелегитимных "приватизаторов", имеющих все основания опасаться крепкого державного порядка.

 

Пора наконец понять, что сегодня не тоталитаризм противостоит демократии, а экономическая власть "приватизаторов", норовящая узурпировать и экономические, и внеэкономические ценности, противостоит обществу, противостоит цивилизации. Спасти социум от тех, кто пытается окончательно его разложить, социально и духовно, противопоставив людей как одичавших одиночек друг другу, а низменную материю стяжательного инстинкта высшим ценностям - вот задача одновременно и государства, и церкви. Ясно также, что "паства" государства и паства церкви здесь в значительной мере совпадают: речь идет о низах современного общества, лишаемых нормальных благ жизни и человеческого достоинства.

 

Доведя государство до состояния "государства-минимум", ни во что не вмешивающегося и ни за что не отвечающего, а церковь - до факультативной единицы "гражданского общества", не имеющей действительного права освящать достойное и отлучать недостойных, узурпаторы экономической власти тем самым снимают всю систему сдержек и противовесов, становясь носителями нового тоталитаризма.

 

Не восстановив силу государства и силу церкви, преодолеть этот тоталитаризм невозможно. Новые узурпаторы знают это и потому всю силу своей постмодернистской пропаганды бросают на развенчание государства и развенчание высших духовных ценностей. Здраво рассуждать о современном положении мира можно только уяснив себе этот факт нового тоталитарного переворота, совершенного сбросившей все "социальные путы" новой экономической властью.

 

Полагать, что урезонить эту власть можно посредством таких паллиативных мер, как постепенное улучшение трудового законодательства, совершенствование закона о предприятии, о гарантии вкладов населения и т.п., значит предаваться утопиям перед лицом надвигающейся грозной реальности. Новая тоталитарная власть неустанно твердит о толерантности (то есть терпимости), но ее толерантность обладает загадочной избирательностью: речь идет о терпимости именно к пороку, но не к имеющей свои твердые принципы добродетели. Черты этого странного парадокса просматривались давно - их подметил тот же Вл. Соловьев, писавший в "Оправдании добра": "...государство... никогда не откажется от обязанностей человеколюбия - противодействовать преступлениям, как хотели бы те странные моралисты, которые на деле жалеют только обидчиков, насильников и хищников при полном равнодушии к их жертвам. Вот уж действительно односторонняя жалость".

 

Сегодня мы видим, что господствующая либеральная пропаганда всю свою изобретательность тратит на оправдание носителей девиантного поведения, то есть явно берет порок в свои союзники. И это - при категорической нетерпимости к носителям твердых моральных и идейных принципов. Последние именуются "традиционалистами" (бранное слово современной "демократии"), тогда как "наделенные воображением" извращенцы и изуверы - носителями "нетрадиционной" (то есть, по-видимому, "прогрессивной") ориентации. Мы должны объяснить себе этот парадокс - за ним многое кроется. Все дело в том, что таким образом новый экономический тоталитаризм подрывает твердыни враждебной ему духовной власти. Одни "профилактически" работают над уничтожением всяких условий возрождения крепкой российской государственности, зная, что она им не простит их предательств и преступлений. Другие "профилактически" работают над уничтожением условий духовного возрождения нации, отдавая себе отчет в том, что духовное сопротивление - основа сопротивления политического. Излюбленный персонаж, которым новые хозяева хотели бы наводнить общество - это пресловутый "центрист", всеядный носитель середины.

 

Если кто и находится в последовательной оппозиции духовной власти как таковой, так это центристы, не выносящие груза твердых убеждений. Центрист - это лицо, всегда повернутое вполоборота и в любую минуту готовое сделать обратное движение. Если гражданское общество в самом деле будет состоять из центристов, то у настоящей духовной власти, являющейся источником и проводником пассионарных идей, исчезнет всякая социальная опора. А духовная власть сегодня признана главным оппонентом нового экономического тоталитаризма.

 

Рынок "политических товаров" уже сложился.

 

"Рынок церквей", или "рынок убеждений" - вещь значительно более проблематичная, во всяком случае до тех пор, пока "всеядные центристы" не окончательно заполнят сцену.

 

Что же касается носителей девиантного поведения, то они сегодня выступают в роли "профессиональных" противников твердой духовной власти и, следовательно, в качестве союзников новых узурпаторов. Узурпаторы пуще всего боятся церкви, способной снова выгнать менял из храма. Поэтому истинное противоборство нашего века олицетворяется столкновением не "демократии и тоталитаризма", а экономического тоталитаризма и духовно-религиозного фундаментализма. Только ортодоксально фундаменталистская, духовно упрямая церковь сегодня способна находиться рядом со страждущими, обиженными и угнетенными, церковь реформированная, "адаптированная к современности", обречена оказаться по сю сторону со своими спонсорами - жуирующей средой "новых богатых", мечтающих дополнить "рынок политических товаров" рынком индульгенций.

 

В этой связи понятной становится главная провокация нашего века, направленная на то, чтобы увязать терроризм с религиозным фундаментализмом. То обстоятельство, что новые хозяева мира в качестве первой мишени обозначили мусульманский фундаментализм, имеет, разумеется, и свои, слишком земные, причины. По странному совпадению, именно земли, богатые нефтью, изобилуют и мусульманскими фундаменталистами вкупе с террористами, что позволяет совместить "высокие мотивы" антитеррористической миссии с привычной неоколониальной прагматикой.

 

Однако в антифундаменталистском пафосе строителей "глобального мира" кроется и иное, собственно политическое содержание. Мировая революция либерализма направлена в первую очередь на то, чтобы в принципе упразднить духовную власть - инстанцию, от которой исходит неподдельное идейное воодушевление и ободрение всех тех, кого можно считать последним бастионом сопротивления мировым узурпаторам. На одной стороне обособилась "система рынка", то есть круг покупаемых людей, на другой - когорта людей непокупаемых, хранящих непродаваемые убеждения. Пока такие люди есть, глобальная власть продавцов человеческих душ не может считаться установленной "полностью и окончательно". Неподкупная духовная власть способна питать и власть государственную, противостоящую экспансии "политического рынка". Поэтому ставится задача уничтожения духовной власти, служащей источником загадочного упрямства "протестного электората" и "внесистемной оппозиции".

 

Речь идет именно об этом: не о смене одной духовной власти (идеологии, церкви и т. п.) другою, а об устранении духовного измерения нашего бытия, растворяемого в едком бульоне всеядности. Всеядному человеку предназначается заменить человека с принципами как архаичного фундаменталиста и антиплюралиста. В этом смысле философия постмодернизма, решившаяся "навсегда устранить" противоположность полюсов добра и зла, истины и лжи, прекрасного и безобразного, здорового и патологического, совместив эти полярности во вместительной душе "центриста" как единственно современного типа, выступает как новое учение об отмирании духовной власти.

 

Многозначительным обстоятельством является то, что все новейшие оппозиции, сформулированные либералами постмодернистского образца, по- прежнему совпадают с классовой оппозицией между господами мира сего и униженными и оскорбленными. Последние по-прежнему верят в законное присутствие законной власти в мире, той самой власти, которая наделена правом бесстрашно бичевать зло и выносить свой суд его носителям. Узурпаторам социальных и экономических прав народов выгодно быть "постмодернистами", то есть выступать в роли последовательных скептиков, "до конца не уверенных", кто же на деле является законным собственником, а кто - казнокрадом и коррупционером, где палачи, а где жертвы, где обманщики, а где - обманутые.

 

Но всем заново ограбленным и угнетенным, притесняемым и дискриминируемым жизненно важно сохранить способность к этому принципиальному различению "светлого и темного", "верха и низа". Вот почему они по-прежнему уповают на присутствие неподкупной и неусыпной духовной власти - катакомбной церкви современного мира. Не так давно марксистская историческая эсхатология внушала нам, что противоречия современного мира непрерывно обостряются. Здесь - отзвук религиозной эсхатологии, свидетельствующей о предельном обострении всех бытийственных проблем и противоречий в поздний, канунный час истории. Многое, слишком многое свидетельствует о том, что наш век - канунный.

 

Противоборство начал добра и зла в нем в самом деле обострилось предельно. И на фоне такого обострения духовная власть, внимающая исступленным мольбам и стенаниям загоняемых в гетто народов, не может быть светски отстраненной и скептически остуженной. Сегодня она может быть только фундаменталистской. Только фундаменталистски выстроенное духовное пространство способно стать надежным ориентиром для заблудших и надежным убежищем для гонимых. Любое другое окажется легко оккупируемым теми, кто и без того благополучно устроился на этой земле и для кого храм - разновидность духовного развлечения, а не место, где решаются последние вопросы.

 

Именно те, кто мечтал демонтировать духовную власть как источник "нетолерантных" типов сознания, в конечном счете провоцируют ее появление в невиданно непреклонной форме - форме нового фундаментализма. Церковь господская может быть скептической и толерантно-всеядной. Церковь гонимых должна обладать способностью решительно отделять зерна от плевел, добро от зла, ибо гонимым не до стилизаций - они живут трагически подлинной жизнью, не содержащей постмодернистских "пустот" и двусмысленностей.

 

Эта грозная церковь уже тайно входит в мир к вящему беспокойству временщиков, думающих оттянуть время, но на самом деле ускоряющих его.

Академик А. Панарин, 2002 год

Источник: Современная русская мысль

 

 

Дата первой публикации Портала "Россия" - апрель 2006 г.

Разрешается републикация любых материалов Портала

Об авторских правах в Интернете