Институт России  Портал россиеведения 

 http://rospil.ru/

 

 

 

Каталоги  Библиотеки  Галереи  Аудио  Видео

Всё о России  Вся Россия  Только Россия  

Русология   Русословие   Русославие

 

Главная   Гостевая   Новости портала   О портале   Блог   Каталог "Россия в зеркале www"

 

Мы любим Россию!

 

Русская мысль > Бахтин Михаил Михайлович

 

Вадим Кожинов. 2 статьи о М.М.Бахтине

 

 

Великий творец русской культуры XX века


Вадим Валерианович Кожинов

 


Из книги "Судьба России: вчера, сегодня, завтра"

Краткие сведения о Михаиле Михайловиче Бахтине.

Во всем мире ныне признано, что М.М. Бахтин (1895 —1975) — один из крупнейших или даже вообще крупнейший мыслитель и ученый (в сфере так называемых гуманитарных наук) XX века. Американский бахтиновед К. Томсон провозглашает, что "творчество Бахтина, с начала и до конца, являет собой совершенно исключительный по глубине и силе источник идей, освещающий сегодняшний кризис познания... направленность бахтинских идей воспринимался на Западе как принципиальный творческий корректив этого кризиса". О том же по-своему говорит германский исследователь бахтинского наследия Р.Грюбель: "... творчество Бахтина имеет своей целью ни больше ни меньше как новое обоснование культуры вообще".

Дело в том, что еще с конца XIX века философия и культурология вступили в период, когда на первый план начали выдвигаться своего рода "кризисные", односторонние, то есть абсолютизирующие какую-либо сторону человеческого бытия, сводящие все к ней одной, концепции: марксизм, фрейдизм, экзистенциализм прагматизм и др. Между тем бахтинская мысль, отнюдь не упуская из виду кризисный и даже катастрофический характер своего века в то же время возрождает, воскрешает такое целостное восприятие и понимание чeлoвeчecкoгo бытия и сознания, которое было присуще классической философии от Платона до Канта. И прежде всего именно в этом, полагаю, ее "совершенно исключительная" (по определению К.Томсона) ценность.

Михаил Михайлович Бахтин родился 17 (5) ноября 1895 года в городе Орле, в семье банковского служащего. Ранние годы прошли, помимо Орла, в Вильно (ныне — Вильнюс) и Одессе, где он посещал гимназии и Новороссийский (Одесский) университет. Уже в эти юношеские годы Михаил Михайлович глубоко изучал наследие всемирной мысли и культуры; в беседах с В.Д.Дувакиным, состоявшихся в 1973 году, он рассказывает, что очень рано, с двенадцати-тринадцати лет, погружался в философские трактаты Канта.

В 1914—1918 годах Бахтин жил в Петербурге — Петрограде и учился в столичном университете, по-видимому, в качестве вольнослушателя. Здесь Михаил Михайлович так или иначе лично соприкасался с виднейшими русскими мыслителями той поры — В.В.Розановым, Н.А.Бердяевым, Н.О.Лосским, А.В.Карташевым и др., с сочинениями которых он был знаком и ранее.

В 1918—-1923 годах он находился в Невеле и затем, с 1920-го, в Витебске и преподавал в местных учебных заведениях. К этому времени двадцатитрехлетний мыслитель достиг в своем развитии очень высокого уровня, и около него сложился философско-религиозный кружок, включавший в себя ряд замечательных людей. В 1919 году в невельском альманахе "День искусства" появилась первая публикация Бахтина — предельно краткая, но исполненная глубокого смысла статья "Искусство и ответственность". На рубеже 1923-—1924 годов Михаил Михайлович возвратился в Петроград. Здесь он продолжал работу над начатым в Витебске сочинением — трактатом "Философия поступка", который, правда, увидит свет лишь через шесть десятилетий, в 1980-х годах. Первые труды Михаила Михайловича были изданы по ряду причин под именами близких ему людей: В.Н. Волошинов. Фрейдизм. Критический очерк. 1927; Он же. Марксизм и философия языка: Основные проблемы социологического метода в науке о языке. 1929; П.Н. Медведев. Формальный метод в литературоведении. Критическое введение в социологическую поэтику. 1928. В наше время они переизданы в серии "Бахтин под маской" в начале 1929 года выходит в свет первое издание (уже под действительным именем) всемирно знаменитой ныне книги Михаила Михайловича "Проблемы творчества Достоевского". Но незадолго до появления книги, 24 декабря 1928 года, Бахтин был арестован рдесте с большой группой так или иначе связанных с ним людей и 22 июля 1929 года приговорен к "заключению в концлагерь сроком на пять лет". Он обвинялся (надо прямо сказать, без каких-либо реальных оснований) в принадлежности к "подпольной контрреволюционной организации", пропагандировавшей "религиозные и националистические настроения".

В силу того, что осужденный страдал тяжелой формой остеомиелита и пребывание в концлагере грозило ему быстрым смертельным исходом, мера наказания благодаря ходатайствам А.М. Горького и А.Н. Толстого была заменена ссылкой в город Кустанай, в Северном Казахстане, где Михаил Михайлович и прожил около семи лет, работая экономистом-бухгалтером в местном "Райпотребсоюзе".

Окончание срока ссылки не отменяло запрет на проживание в крупнейших городах СССР, тем более в столицах, и в 1936 году Бахтин стал преподавать в Мордовском педагогическом институте в городе Саранске. В следующем году он вынужден был покинуть Саранск и до 1945 года жил в городке Кимры и его окрестностях, соблюдая правило о "сто первом километре", и работал школьным учителем. Здесь, из-за обострения болезни, ему пришлось ампутировать ногу (в 1938 году).

В 1945 году Михаил Михайлович возвратился в Саранск, где продолжил преподавательскую работу в институте. В 1967 году Бахтин (вместе с другими его подельниками) был реабилитирован и в 1969 году переехал в Москву, где он и скончался 7 марта 1975 года, не дожив нескольких месяцев до своего восьмидесятилетия.

Для осознания всего драматизма судьбы Бахтина следует задуматься о том, что в расцвете сил (к моменту ареста ему исполнилось тридцать три года) он был, в сущности, лишен возможности публиковать свои труды. Правда, в силу инерции вскоре после ареста вышли в свет его книга о Достоевском и затем две небольшие статьи о Толстом. Но затем все попытки выступить в печати не имели успеха в течение тридцати с лишним (1) лет — до 1963 года, когда появилось новое, значительно дополненное издание книги о Достоевском.

Но, как это ни удивительно, Михаил Михайлович, не имея сколько-нибудь основательных надежд на опубликование своих трудов, продолжал интенсивную творческую деятельность все это долгое время и в Кустанае, и в Кимрах, и в Саранске. В 1946 году удалось защитить диссертацию, посвященную величайшему Французскому художнику слова Франсуа Рабле, и стать кандидатом филологических наук, каковым он и сошел в могилу, ибо позднее отказался от настойчиво предлагаемого ему звания профессора. В разговоре со мной он с улыбкой, но все же вполне серьезно объяснил свой отказ так: "Я — философ, а философ должен быть никем, ибо иначе он может начать приспособлять философию к своему социальному положению".

Между прочим, уже сам факт защиты диссертации М.М. Бахтиным вызвал в 1947 году крайне резкие нападки в так называемой партийной печати. И если учитывать, что в 1929 году Михаил Михайлович был осужден по политическому обвинению, которое с него не сняли, могут возникнуть известные недоумения: почему ему при "тоталитарном" режиме 1940 — начала 1950-х годов позволили не только оставаться на свободе, но и преподавать в высшем учебном заведении? В связи с таким — естественным в наше время — вопросом следует сказать, что тогдашняя ситуация в стране была намного более сложной, чем изображается ныне в средствах массовой информации. В ходе жестоких репрессий имели место "неожиданные", пока еще не понятые до конца отклонения.

Так, на рубеже 1920—1930-х годов были подвергнуты беспощадному осуждению и пережили заключение и ссылку многие начавшие свой путь еще до революции виднейшие представители русских гуманитарных наук: философы А.Ф. Лосев, С.Н. Дурылин, историки С.В. Бахрушин, С.Б. Веселовский, Ю.В.Готье, Б.Д. Греков, Е.В. Тарле, Н.В. Пигулевская (арестованная вместе с Бахтиным), филологи В.В. Виноградов, В.Л. Комарович и др.; их, как и Бахтина, обвиняли, в частности, в "русском национализме". Однако в середине 1930-х годов они были возвращены к работе (а почти все их гонители, напротив, репрессированы) и вскоре стали академиками, членами-корреспондентами, профессорами, орденоносцами и т.п. (кстати, упомянутые бывшие ссыльные академики Тарле и Виноградов оказывали поддержку своему собрату по судьбе Бахтину). Роль этих людей в дальнейшем развитии русской культуры была неоценимой, поскольку лучшие представители новых поколений отечественной философии, истории, филологии, начинавшие свой путь в 1940— 1960-х годах, так или иначе восприняли их уроки.

Каким образом и почему все это произошло, нам еще предстоит исследовать и понять. Но тот факт, что Бахтин после расправы над ним в 1929 году смог работать институтским преподавателем и даже защитить диссертацию, свидетельствует об определенном изменении в политической линии — хотя до 1963 года Бахтин все же не смог издать свои труды.

Говоря о тридцати с лишним годах, когда Михаил Михайлович, продолжая творить, не печатался, нельзя не упомянуть о его единственной истинной опоре тех долгих лет — его жене, друге и незаменимой помощнице Елене Александровне (1901—1971), без которой он едва ли смог бы не только предаваться творческой работе, но и вообще выжить. Ее кончина 14 декабря 1971 года была для Михаила Михайловича крушением всего его личного мира, и оставшиеся ему три с небольшим года он, в сущности, не жил, а доживал...

К счастью, Елена Александровна успела увидеть триумф своего супруга, перед которым она преклонялась со времени их знакомства в 1920 году. В 1963 году вышло новое издание книги о Достоевском, в 1965-м — трактат (на основе диссертации) "Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса"; начиная с 1967-го стали появляться переводы этих трудов на иностранные языки. В журналах публиковались одна за другой бахтинские статьи. Вокруг его работ развернулась широкая полемика в печати, ему писали и его посещали многочисленные почитатели.

Но надо прямо сказать, что сам Михаил Михайлович воспринимал все это без особого воодушевления. Он был действительно очень рад появлению в 1963 году нового издания книги о Достоевском, поскольку оно являло собой его возвращение в печать после тридцатичетырехлетнего небытия. Но последующие издания не вызывали у него удовлетворения, ибо он судил свои труды строже, чем кто-либо. Книгу о Рабле, например, он в 1965 году никак не хотел отдавать в издательство, уверяя, что она еще требует большой доработки, и автору этих строк пришлось вырвать рукопись из его рук (вырвать в прямом смысле, что может засвидетельствовать присутствовавший при этой сцене литературовед Д.М.Урнов), ибо из-за задержки она могла "выпасть" из издательского плана, и ее выход в свет был бы надолго отсрочен.

Михаил Михайлович не очень ценил многие свои великолепные труды, поскольку он считал себя философом, а ему приходилось выступать в качестве филолога, литературоведа; иначе вообще нельзя было рассчитывать на появление его трудов в печати.

Но позволительно поспорить с Михаилом Михайловичем, сетовавшим, что он вместо прямого философствования обращается к "материалу" литературы. Главное здесь в том, что подлинно великое творчество способно превратить даже самые неблагоприятные обстоятельства жизни в благоприятные. Так, например, даже каторжные годы Достоевского не только не нанесли ущерба его гению, но безусловно способствовали исключительному углублению и расширению его видения мира (это, разумеется, отнюдь не означает одобрения постигших Федора Михайловича тяжких испытаний).

И тот факт, что два главных труда Бахтина посвящены исследованию художественных миров Достоевского и Рабле, не помешал, как мне представляется, воплощению в них собственно философского содержания. В книге о Достоевском перед нами предстает глубочайшая философия личности, и нет сомнения, что мир Достоевского открывает для осуществления этой цели идеальные возможности. А книга о Рабле есть своего рода открытие философии народа, и опять-таки трудно назвать другой столь же превосходный "материал" для реализации этого замысла.

Употребляя слово "материал", я вовсе не хочу сказать, что для Михаила Михайловича творчество Достоевского и Рабле выступало только как средство решения философских задач. Его книги представляют собой одновременно и наиболее глубокое исследование этих художественных миров, и философия здесь ни в коей мере не противоречит филологии; они как раз обогащают друг друга.

Это всецело относится и к остальным основным работам Бахтина, вошедшим в его сборники "Вопросы литературы и эстетики" (1975) и "Эстетика словесного творчества" (1979, 2-е изд. — 1986). И, между прочим, вроде бы собственно философский бахтинский труд, написанный (хотя и не вполне законченный) еще в 1920-х годах, — "Философия поступка" постоянно обращается к художественной литературе, органически соединяя философию с филологией.

В кратком очерке невозможно характеризовать — хотя бы даже и в самых общих чертах — конкретное философское и филологическое содержание трудов Бахтина, ибо им присуще редкостное богатство, многообразие, уникальная смысловая емкость. Даже самые краткие бахтинские статьи и заметки дают повод для серьезнейших размышлений.

Закономерно, что с 1992 года в Витебске, где жил когда-то молодой Михаил Михайлович, издается специальный журнал "Диалог. Карнавал. Хронотоп" (главный редактор — Н.А.Паньков), посвященный мыслителю; известен еще только один подобный журнал — кантовский в Германии... Без изучения бахтинского творчества не может сегодня обойтись ни один человек, всерьез интересующийся проблемами философии, филологии и вообще гуманитарным знанием.

Споры вокруг бахтинского наследия. Непосредственным поводом для этих заметок послужил январский номер журнала "Вопросы философии" за 1993 год, который можно считать специально "бахтинским", ибо более трети его объема посвящено наследию Бахтина. И прежде всего обращает на себя внимание пространный обзор "Бахтин и Запад" (он продолжился и в следующем номере журнала), написанный кандидатом философских наук В.Л.Махлиным.

Автор стремится осмыслить содержание посвященных творчеству Бахтина двадцати двух книг и четырех специальных выпусков журналов, вышедших на Западе всего лишь за пять лет (1988—1992), сообщая к тому же, что за пределами обзора осталось еще более десятка изданных в те же годы на Западе книг о Бахтине (их появилось за пятилетие около сорока!). Он цитирует относящиеся еще к 1986 году наблюдения американского бахтиниста Г.С. Морсона: "Поток научной периодики в настоящий момент позволяет предположить, что все мы... вступаем сейчас в эпоху Бахтина".

И более позднее суждение германского автора Р. Грюбеля: "В эпоху, когда некоторые откровенно заявляют, что "все можно", когда все ценности кажутся условными и взаимозаменяемыми... творчество Бахтина имеет своей целью ни больше ни меньше как новое обоснование культуры вообще. Он стремится преодолеть традиционный и роковой разлад и разрыв между vita contemplavita (лат.— жизнь созерцательная) и vita activa (деятельная), равно как кьеркегоровскую дихотомию этики и эстетики".

И эти, и многие другие признания, которые приводит или излагает в своем обзоре В.Л.Махлин, не могут не вызвать удовлетворения, хотя и не все здесь так просто (о чем еще пойдет речь). Не скрою, что нынешний всемирный триумф Бахтина вызывает у меня особенное личное удовлетворение. Более трети века назад, в конце 1950-х годов, я изучил книгу Бахтина о Достоевском, вышедшую в свет в 1929 году (уже после ареста ее автора за "антисоветскую пропаганду"). Книга произвела на меня громадное, ни с чем не сравнимое впечатление, и я стал разыскивать ее исчезнувшего за тридцать лет до того творца... Узнав, наконец, что он — как напоминает теперь В.Л.Махлин — "никому не известный" преподаватель Саранского (Мордовского) пединститута, я написал ему (в ноябре 1960 г.) от имени нескольких своих коллег, но, конечно, прежде всего от самого себя, и, в частности, сказал о его, бахтинском, поколении: "Мы ясно сознаем, какое поистине всемирное культурное значение имеет научная мысль этого поколения".

Вполне понятно, что речь шла в первую очередь о мысли самого Бахтина, но прямое заявление об этом мне представлялось не вполне тактичным, возлагающим слишком большую ответственность на адресата. И, конечно, с отрадой воспринимаешь сегодняшние высказывания зарубежных авторов, из коих явствует, что в мире уже поняли значение мысли Бахтина...

Треть века назад дело обстояло совсем по-иному. Так, в начале 1961 года со мной пожелал встретиться "специалист по России" из Италии Витторио Страда, который не без гордости сообщил, что готовит итальянские издания сочинений о Достоевском, написанные Л.П.Гроссманом, В.Б.Шкловским, А.С.Долининым и др. Я тут же начал горячо убеждать его издать "безусловно самую выдающуюся, великую книгу о Достоевском" и в начале 1962 года выслал в Турин рукопись с еще не издававшимися существеннейшими добавлениями автора.

Но, увы, книга вышла в Италии лишь в 1968 году, уже тогда, когда имя Бахтина было услышано во всем мире. Не так давно В.Страда был у меня, и я поиронизировал по этому поводу.

Серен Кьеркегор (1813 — 1855) — датский богослов и мыслитель, обретший широкое признание на Западе лишь к середине нашего столетия. Бахтин знал его работы с юных лет. Дихотомия — последовательное, противопоставляющее разделение надвое. Об этом см. публикацию: "Из писем М.М.Бахтина". Москва. 1992, № II—12.

Еще в 1965 году я опубликовал в популярном тогда "международном парижском издании "Recherches internationales" (№ 50) статью "Эстетическая ценность романа", где сообщал, что только что вышедшая в Москве книга Бахтина о Рабле "означает настоящий переворот в изучении Рабле". Статья моя открывала номер журнала, а поскольку сразу вслед за ней была опубликована дискуссия о Романе, в которой участвовали такие "именитости", как Моравиа и Пазолини, Бахтин сразу был "замечен" и стал уверять, что его подвел тогда переводчик, страшно затянувший работу, но это звучало весьма малоубедительно...

И нужно прямо сказать, что в России Бахтина воспринимали гораздо более чутко, чем на Западе, хотя В.Л. Махлин в своем обзоре высказывает прямо противоположное мнение. "В отечестве, —утверждает он, — Бахтин... только сейчас едва-едва вступает в полосу гласности". Но это очевидное и глубокое заблуждение.

Во-первых, существуют разные меры "гласности". Книги Бахтина переведены на все основные языки, но их совокупный тираж на любом из этих языков, как мне известно, не превышает 10—15 тысяч экземпляров, а между тем на русском языке общий тираж бахтинских книг — около 250 тысяч экземпляров. И все же попробуйте достать какую-либо из них!.. Не сомневаюсь, что ни в столицах, ни в провинции нет сейчас ни одного мыслящего человека, который бы не знал в той или иной степени творчества Бахтина. На Западе же его знают почти исключительно только специалисты. И это очень существенное различие, из которого вытекает и еще одно, более важное.

Да, Бахтина воспринимают на Западе — за редкими исключениями (об одном из них я еще скажу) — именно и только сугубые "профессионалы". Об этом, кстати сказать, — вольно или невольно — сообщает и В.Л.Махлин. "Бахтин задавался в США. и на Западе в целом, — пишет он, — в качестве не только крупнейшего мыслителя XX в. общемирового масштаба, но именно в качестве христианского, "христологического" мыслителя и теоретика. На Западе... это было связано с внутренним исчерпанием, формалистически-деконструктивистской парадигмы в гуманитарии: как и в нашей стране, последнюю представляли и представляют в основном семиотики-структуралисты" (выделено мною. — В. К.).

В этом рассуждении, помимо сообщения о том, что Бахтин на Западе призван был как бы заменить исчерпавший себя структурализм (в широком значении слова), есть и способный прямо-таки ошеломить смысл: оказывается, можно сменить "семиотику" на "христианскую мысль" как на нечто словно бы равноправное и равноценное первой... Однако Махлин ничего здесь не напутал: подобная смена методик вполне уместна и вполне характерна для западных "профессионалов": сегодня они готовы поклоняться, скажем, компьютеру, а завтра — в силу изменения конъюнктуры — Богу (в рамках своих возможностей, понятно) — и наоборот.

Разумеется, и в России есть свои — хотя и не столь отшлифованные и доведенные до кондиции — "профессионалы". Но это как раз существа, целиком и полностью обращенные на Запад, неспособные самостоятельно, без подсказки с Запада, не то что понять, но даже просто увидеть собственные великие ценности России. Об этом говорит и Махлин, отмечая, что, мол, "для нас" (надо было бы, конечно, уточнить, кто именно эти "мы") Бубер или Гадамер "и интереснее, и как бы доступнее, чем странные, парафилософские, маргинальные тексты русского автора" (речь идет о текстах Бахтина). Правда, Махлин пытается здесь же объяснить это большей подготовленностью западного (нежели русского) читателя к восприятию принципиального диалогизма Бахтина, но такое объяснение крайне неубедительно. Уж гораздо более верно брошенное как-то Достоевским замечание о том, что сама по себе иностранная фамилия для определенного сорта обитателей России предстает как своего рода удостоверение высокой значительности ее носителя. Тут, мол, Гадамер или, тем более, Бубер, а не какой-то Бахтин, находящийся к тому же среди мордовских лесов...

Помню, как директор Института мировой литературы (в 1967— 1974 гг.) Б.Л.Сучков (кстати, достаточно образованный человек) и слышать ничего не хотел об издании работ Михаила Михайловича, а потом отправился в командировку в Париж, вывез оттуда зачаровавшее его нелепое словосочетание "структурализм бахтинь-ен" и тут уже стал поощрять подготовляемые мною бахтинские публикации в "Вопросах литературы" и "Контексте".

Словом, мысль о будто бы запоздалом (в сравнении с Западом) внимании к Бахтину верна лишь в том случае, если иметь в виду вполне конкретную прослойку читателей. И ведь действительно, некоторые нынешние поклонники Бахтина, например, Вяч.В.Иванов или В.С.Библер, узнали о том, что следует высоко ценить и хвалить Бахтина только в 1970-х годах от зарубежных авторитетов. Но были ведь и другие люди. И особенно важно отметить, что значение творчества Бахтина было понято или хотя бы прочувствовано многими даже ранее того времени, когда мне удалось добиться издания его книг!

Вскоре после того, как появились — весной 1962 года — две мои небольшие статьи о Бахтине в периодике и привлекший широкое внимание, изданный 100-тысячным тиражом первый том новой литературной энциклопедии с составленной мною (хотя сам Михаил Михайлович сопротивлялся, считая, что для этого будто бы "нет оснований") справкой о нем, началось настоящее паломничество в захолустный Саранск.

Едва ли не первой побывала здесь Г.Б.Пономарева, будущий директор Московского музея Достоевского; затем преподаватель Московского университета В.Н.Турбин, навещая своих родственников в Мордовии, счел необходимым поклониться Михаилу Михайловичу. Он писал недавно: "Мне трудно рационально объяснить достаточно странный феномен... не сговариваясь, независимо друг от друга, к Бахтину потянулись ученые и литераторы разных поколений". Я бы только уточнил, что это были не только "ученые и литераторы"; можно бы назвать имена вполне "простых" людей, как-то действительно иррационально почуявших значение Бахтина, который (о чем пишет и В.Н.Турбин), в свою очередь, изумлялся: "А я думал, что все уже истреблено, опустошено... " Поток паломников постоянно нарастал — и это было, повторю, еще до появления бахтинских книг... Словом, в самом деле "в Россию можно только верить"...

Впрочем, кто-нибудь может возразить мне так: вот за последние пять лет на Западе вышло около сорока книг о Бахтине, а в России — всего лишь не более десятка, к тому же дело идет, главным образом, о весьма скромных изданиях — скорее брошюрах, нежели книгах. Но разгадка здесь в совершенно ином государственном финансировании научных изданий. Как ни нелепо, многие сегодня полагают, что, скажем, в США наука существует на "коммерческих основаниях", хотя современная, широко развившаяся наука абсолютно не может быть "самоокупаемой". В США наука развивается в основном в высших учебных заведениях (а не в научных учреждениях, как у нас). В 1986 году государство США израсходовало на высшие учебные заведения 66,1 млрд. долларов и на научную деятельность за их пределами — еще 9 млрд., то есть в общей сложности — более 75 млрд. долларов. В СССР же в 1986 году было истрачено на высшие учебные заведения 4 млрд. 63 млн. рублей, а на собственно научные учреждения — 14 млрд. 237 млн. рублей, то есть в целом — 18 млрд. 300 млн. рублей. Даже если приравнять тогдашний рубль к доллару, оказывается, что в США наука получала от государства в четыре с лишним раза больше средств!

Сейчас же наука в России вообще еле существует на нищенском пайке. Поэтому нечего удивляться такой диспропорции в количестве книг о Бахтине...

Итак, заявление о том, что Бахтин-де чуть ли не более известен (и близок) Западу, чем России, совершенно неосновательно. Особенно ложно и даже странно утверждение, согласно которому Запад, мол, лучше "подготовлен" к бахтинской идее диалога как сущностной основы бытия вообще. Западное самосознание как раз принципиально монологично, ибо, в частности, не подразумевает других субъектов, кроме себя, то есть Запада, для коего все остальное — только объект. Бахтин совершенно справедливо назвал Гоголеву диалектику "монологической". И как можно забыть, что бахтинское понятие о диалоге опирается прежде всего на творчество глубочайше русского писателя и мыслителя Достоевского?!

А Достоевский — что в последнее время ряд отечественных исследователей убедительно доказал — опирался на многовековую историю русского духовного развития в целом. Так, например, очень сильное впечатление оставили в нем, как ясно из неоднократных упоминаний в его рукописях, сочинения творившего почти за четыре столетия до Достоевского поистине гениального писателя и мыслителя преподобного Нила Сорского (1433—1508). Одно из ярких проявлений гения Нила Сорского — его размышления о "беседе" человека и Бога как высшем проявлении бытия и сознания (далее еще будет приведено бахтинское высказывание именно этого плана).

Вот несколько фрагментов из главного сочинения Нила Сорского "От писаний Святых отец о мысленном делании, сердечном и умном хранении, чесо (чего) ради нуждно сие, и, како подобает тщатися о сем": "...егда (когда) бывает неизреченная оная радость, и молитву от уст отсекает, престанут бо тогда уста и язык, и сердце, иже (которое) помыслам (желаниям) хранитель, и ум, чувствам кормчий, и мысль, скоролетящая птица и бесстыдная... И не молитвою молится ум, но превыше молитвы бывает... действом духовным двигнется душа к Божественным, и подобна Божеству уставлена будет непостижным соединением, и просветится лучею (лучом) высокого света в своих движениях...

Зрю свет, его же мир не имать, посреде келлии на одре седя; внутрь себя зрю Творца миру, и беседую, и люблю... и соединився Ему, небеса превосхожду... любит же мя и Он, и в Себе Самом приемлет мя... на небеси живый, и в сердце моем есть, зде и тамо... и се Владыка ангелам равно показует мя и лучша тех творит: ниже бо теми невидим есть по существу, естеством бо неприступен; мне же зрим есть всяко, и естеству моему смесився существом" (то есть слился в этом горнем "диалоге" со мной воедино). Как мы замечаем, в истинной "беседе" с Богом человек, по убеждению Нила Сорского, способен, с точки зрения полноты "соединения" с Ним, "превзойти" (разумеется, по творящей воле Бога) даже самих ангелов...

"Беседа" с Богом, о которой Нил Сорский написал пятьсот лет назад, была определена и Бахтиным (см. далее) как высший предел познания, которое в самой своей основе диалогично.

Нил Сорский называет описанное им явление "умной молитвой" (которая, как он говорит, "превыше молитвы") и в заключительном разделе ("слове") своего сочинения настаивает, что "умная молитва высши всех деланий есть... " и "нам... сохранятися подобает и прежде времени в высокая не продерзати, да не кто повредився и душу погубит. Но в подобно время и среднею мерою, якоже зрится, удобнее есть проходити... И подобно убо время есть, еже предобучатися с человеки (прежде "беседы" с Богом. — В.К.; средний же путь, еже со едином, или множае со двемя братома (двумя братьями) жити... и самого Господа глагол... "иде же еста два или трие, собрани во имя Мое, ту есмь посреде их... "

Бахтин любил говорить: "Царство Божие не внутри нас и не вне нас; оно — между нами..."

Конечно, прямое, буквальное сопоставление духовного наследия Нила Сорского и мысли Бахтина невозможно, ибо они, во-первых, разделены почти полутысячелетием, а помимо того целостное деяние Нила Сорского имело иную природу и иное значение. Но все же определенная нить от Ниловой "беседы" с Богом ведет и к Достоевскому, и к диалогической идее Бахтина. И когда будет создана (а в этом есть настоятельная необходимость) своего рода история идеи диалога как основы бытия в русской культуре, станет ясно, что нет ровно никаких оснований утверждать, что Запад будто бы более подготовлен к этой идее, чем Россия.

Впрочем, достаточно часто сталкиваешься с мнением, что Бахтин-де вообще мыслитель западного, а не русского склада. В том же самом номере "Вопросов философии" об этом (правда, с определенными оговорками) пишет Н.К.Бонецкая, которая, в частности, утверждает: "Русские литературоведы, "открывшие" Бахтина и общавшиеся с ним в последние годы его жизни, свидетельствуют о том, что сам Бахтин признавал основополагающими для своего философского становления идеи Германа Когена" (выделено мною. — В.К.). Одним из тех литературоведов, которые здесь имеются в виду, был я. Но цитируемый автор явно невнимательно восприняла мой рассказ. Я говорил со слов самого Бахтина о том, что труды ряда германских философов конца XIX — начала XX века, в число которых, помимо Когена, входят Эдмунд Гуссерль и Макс Шелер, оказали большое воздействие на становление способов и приемов постижения бытия и сознания, вырабатываемых Бахтиным; в частности, эти труды помогли ему преодолеть различные типы "психологизма", очень характерного для мыслителей тогдашней России и мира в целом. Но едва ли уместно утверждать (как это делает Н.К.Бонецкая), что для "философского становления" Бахтина основополагающими были идеи (то есть самое ядро философствования) Когена или каких-либо других западных мыслителей. Между прочим, верные слова о действительном значении трудов Когена (и, конечно, других германских философов) содержатся в статье американской бахтинистки Н.Перлиней, которая говорит, что Бахтина "привлекало общее стремление теории Когена сделать философию наукой" (см.: М.М.Бахтин и философская культура XX века. Проблемы бахтинологии. Спб., 1991. С.139).

К 75-летию Бахтина (то есть к 1970 году) я по предложению саранских филологов написал предельно краткий очерк его жизни и деятельности (до 1945 года) и попросил самого героя этого очерка прочитать написанное, обращая особое внимание на следующее принципиальное суждение о его творческом становлении: "Как своего рода идеал представало органическое слияние систематичности, объективности, последовательности немецкого философского мышления и вселенской широты и глубины русского духовного творчества". И Бахтин всецело согласился с этой формулировкой. Он (о чем мне уже доводилось вспоминать) с самого начала усматривал своего рода "недозрелость" и, с его точки зрения, существенный изъян русского философствования именно в непоследовательности и "не-довершенности". Он полагал даже, что в России философии в собственном смысле не было вообще и правильнее будет говорить о русском мыслительстве, — что звучало в его устах не без оттенка иронии. Русские мыслители, говорил в частности он, нередко, как бы зажмурив глаза, перепрыгивают через "бездны" вместо того, чтобы рассмотреть их спокойным бесстрашным взглядом. И Бахтин явно еще в юности поставил перед собой чрезвычайно трудоемкую задачу: превратить русскую мысль в столь же завершенное создание, каким является мысль германская (об особенном значении сей задачи еще пойдет речь). С этими убеждениями Бахтина можно, вероятно, спорить, но никак нельзя считать его мыслителем западного типа, нельзя уже хотя бы потому, что его пиетет в отношении германской философии ни в коей мере не подразумевал сколько-нибудь высокой оценки английской или французской мысли... То есть дело шло о специфических достижениях вполне конкретной германской культуры мышления, а вовсе не о каком-либо "западничестве".

* * *

Но к этому мы еще вернемся. Прежде необходимо коснуться еще одной очень существенной проблемы. В.Л.Махлин много говорит в своем уже цитированном обзоре об одном из активнейших американских бахтинистов — Майкле Холквисте, который характеризуется им, в частности, как исследователь, "впервые и, бесспорно, с редким чутьем выдвинувший идею о русско-православном стержне практически всех идей Бахтина". Однако это верно только в том отношении, что М.Холквист впервые высказал данную "идею" в печати (особенно в книге 1984 года, написанной им совместно с его женой, гораздо лучше, чем он, владеющей русским языком, Катериной Кларк). Между тем люди, близко знавшие Бахтина, понимали это после первых же откровенных разговоров с ним. И во время моих неоднократных встреч с Холквистом в 1970-е годы, еще до того, как он стал писать о Бахтине, я (и, скорее всего, не только я) говорил ему об этом — так что слова Махлина о некоем "редком чутье" не имеют под собой оснований.

Другой вопрос, что любое признание в приверженности религии и, тем более, православию было абсолютно исключено в печати (кроме чисто церковной) СССР до конца 1980-х годов. И это диктовалось, между прочим, не только властями, но и подавляющим большинством идеологов — в том числе и "оппозиционных" по отношению к режиму. Так, в "Новом мире" времен Твардовского регулярно публиковались предельно резкие антирелигиозные материалы, в чем каждый может убедиться, перелистав номера этого журнала за шестидесятые годы.

А что касается православия, то и сам лидер диссидентства А.Д. Сахаров, более или менее сочувственно говоривший о других религиозных исповеданиях, в своем "послании" от 3 апреля 1974 года по сути дела "заклеймил" православные убеждения А.И.Солженицына как, по его определению, "религиозно-патриархальный романтизм" и как одну из тех "направленностей", которые "приводят его (Солженицына. — В.К.) к очень существенным ошибкам, делают его предложения утопичными и потенциально опасными" (!) (Сахаров А.Д. Тревога и надежда. М., 1990. С. 71—72). Таким образом, Сахаров волей-неволей присоединился к руководителю агитпропа ЦК КПСС тов. Яковлеву, который незадолго до него, в конце 1972 года, писал, что "антикоммунизм... пытается гальванизировать... религиозно-идеалистические концепции прошлого. Яркий пример тому — шумиха на Западе вокруг сочинений Солженицына" ("Литературная газета" от 15 ноября 1972 г.). Вроде бы идеалом А.Д.Сахарова не являлся коммунизм, но все же оказывается, что для его идеала (каким бы он ни был) православие столь же неприемлемо, как и для коммунизма...

Вполне понятно, что в подобных условиях религиозные убеждения Бахтина никак не могли быть высказаны в печати. Так, например, при публикации его краткого, но поистине великолепного наброска "К философским основам гуманитарных наук" пришлось опустить слова, которые я выделяю курсивом (они публикуются сейчас впервые): "Познание вещи и познание личиости. Их необходимо охарактеризовать как пределы: чистая мертвая вещь... такая вещь... может быть только предметом практической заинтересованности. Второй предел — мысль о Боге в присутствии Бога, диалог, вопрошание, молитва... (ср. приведенные выше фрагменты из сочинения преп. Нила Сорского. — В.К.). Самораскрывающееся бытие не может быть вынуждено и связано. Оно свободно и потому не предоставляет никаких гарантий. Поэтому здесь познание ничего не может нам подарить и гарантировать, например, бессмертия как точно установленного факта, имеющего практическое значение для нашей жизни. "Верь тому, что сердце скажет, нет залогов от небес..." Душа свободно говорит нам о своем бессмертии, но доказать его нельзя..."

Вместе с тем то, что выразилось здесь прямо и открыто, так или иначе живет в любых текстах Бахтина, и необходимо только воспринимать эти тексты непредвзято и достаточно углубленно, дабы увидеть это.

Впрочем, нельзя умолчать о том, что есть немало читателей Бахтина, которые сомневаются не только в его православности, но и в религиозности вообще. Камнем преткновения являются в этом отношении прежде всего бахтинские исследования народной смеховой культуры — в особенности его книга о Рабле, воспринимаемая некоторыми читателями даже как нечто "сатанинское". При этом — что по меньшей мере странно — ухитряются не замечать очень значительную роль "смеховой темы" в книге Бахтина о Достоевском (хотя тема эта и предстает здесь, конечно, совсем по-иному, чем в книге о Рабле).

В книге о Достоевском говорится, в частности: "... след художественно-организующей и освещающей мир работы амбивалентного смеха... мы находим во всех его романах... Но самое главное, можно сказать, решающее свое выражение... смех получает в последней авторской позиции... Трагический катарсис (в аристотелевском смысле) к Достоевскому неприменим. Тот катарсис, но, не адекватно и несколько рационалистично выразить так: ничего окончательного в мире еще не произошло, последнее слово мира и о мире еще не сказано, мир открыт и свободен, еще все впереди и всегда будет впереди. Но ведь таков и очищающий смысл амбивалентного смеха". Я цитирую текст, написанный еще даже не реабилитированным официально Бахтиным для предпринятого мною второго издания его книги о Достоевском. Курсив здесь самого автора, и ясно, что он был призван обратить сугубо пристальное внимание читателей на выделенные слова. Более того, Бахтин специально предупредил читателей, что выражает суть дела "не адекватно" и "несколько рационалистично", поскольку он не имеет возможности высказать собственно религиозное истолкование проблемы. Но — имеющий уши да слышит! — здесь высказано, без сомнения, именно глубоко и всецело религиозное понимание бытия Мира, где "все впереди и всегда будет впереди".

То, что Бахтин определяет как "очищающий смех", имело в православии многовековую традицию, известную под именем "Христа ради юродства". Несколько десятков русских юродивых, начиная с Исаакия Печерского (XI век; скончался в 1090 г.), о котором повествует особое "слово" в "Киева-Печерском патерике" ("Он же... стал юродствовать и начал глумиться то над игуменом, то над кем-нибудь из братии, то над мирянами, так, что иные даже били его... "), причислены Православной Церковью к лику святых. Среди них и столь высоко почитаемые, как Авраамий Смоленский, Василий Блаженный, Иоанн Большой Колпак, Михаил Клопский, Никола Псковский, Прокопий Устюжский. Более того, черты юродства присутствуют и в поведении величайших святых, в том числе Феодосия Печерского и Кирилла Белозерского. Юродивые играли такую заметную роль на Руси, что в записках иностранных путешественников XVI—XVII веков (Герберштейн, Горсей, Флетчер и др.) им посвящены специальные параграфы.

Словом, те, кто захотел бы усмотреть в понятии "очищающего смеха" отступление от православия, должны уж в таком случае отлучить от него и весь сонм русских юродивых... Правда, необходимо оговорить, что феномен юродства не сводится только к смеху (в нем воплощена и специфическая печаль), а с другой стороны, стихия веселия (о нем говорил, между прочим, и Нил Сорский) — неотъемлемое качество, атрибут православия в целом, а не только поведения юродивых.

Но пойдем далее. Ясно, что наибольшие упреки вызывают бахтинские исследования смеховой культуры Запада; именно в них находят чуть ли не антирелигиозные и даже "сатанинские" тенденции. Однако обвинения такого рода направлены, если вглядеться в суть дела, вовсе не против Бахтина, а против католицизма, в котором материально-телесная стихия имеет совершенно иное значение, чем в православии. И ведь чтобы осознать это, даже не обязательно скрупулезное исследование: достаточно внимательно воспринять своеобразие католических храмов и самого богослужения. Помню, как уже очень много лет назад я соприкоснулся с одной из исключительно почитаемых католических святынь — Вильнюсской надвратной часовней (к ней, кстати, верующие ползут издалека на коленях), в которой находится икона Остробрамской Божьей Матери. Внутренние стены часовни оказались сплошь увешанными отлитыми из чистого серебра изделиями, изображающими различные части и органы человеческого тела: это были дары Богоматери, за которые Она должна была исцелить соответствующий недуг... Меня, сознаюсь, прискорбно изумило воплотившееся в этом феномене представление о взаимоотношениях человека и Богоматери. Но впоследствии я понял, в частности, благодаря бахтинским работам, что неосновательно предъявлять другому исповеданию православные каноны...

И в бахтинских трудах, раскрывающих материально-телесную стихию книги Рабле и других явлений западной литературы, нелепо усматривать нечто противоречащее религии; перед нами объективное и глубокое раскрытие тенденций, присущих культуре, которая существовала и развивалась, как и доказал Бахтин, всецело в лоне католицизма. В отличие от многих поверхностных работ западноевропейских ученых, которым тот же Рабле казался еретиком или даже атеистом, Бахтин раскрыл во всей полноте то, что, если воспользоваться модным термином, можно определить как "католический менталитет". Характерно, что вначале книгу Бахтина о Рабле воспринимали на Западе или недоверчиво, или даже враждебно; лишь позднее была признана ее аутентичность исследуемому предмету.

Что же касается тех русских читателей, которые находят в этой книге нечто подозрительное или просто недопустимое с точки зрения православия либо даже религии вообще, повторю еще раз: адресуйте такие обвинения (хотя и в этом случае они не станут действительно обоснованными, поскольку речь идет о совершенно разных менталитетах) не Бахтину, а складывавшемуся веками католическому бытию и сознанию слова потрясенный и не мог уснуть до утра, пребывая в никогда не испытанном духовном состоянии, похожем на то, описание которого я впоследствии нашел в цитированном выше сочинении Нила Сорского... И еще: на вопрос о соотношении христианских конфессий Бахтин, не задумываясь, сказал (как о давно решенном), что человек, причастный России, может исповедовать именно и только православие...

Наконец, нельзя не подчеркнуть, что Михаил Михайлович неоднократно утверждал высшее значение религии для мыслителя и даже ученого. Только религия, говорил он, определяет ничем не ограниченную свободу мысли, ибо человек абсолютно не может существовать без какой-либо веры, и отсутствие веры в Бога неизбежно оборачивается идолопоклонством, то есть верой в нечто заведомо ограниченное временными и пространственными рамками и не дающее действительной, полноценной свободы мысли.

Распространено представление, что мировоззрение Бахтина было будто бы "релятивистским", готовым принять любые толкования и ереси. Но вот одно многозначительное проявление его принципов. Уже к концу 1960-х годов я навестил Бахтина в подмосковном писательском санатории "Малеевка", где он отдыхал и лечился. Неожиданно пришел новый паломник — публицист Юрий Карякин и задал вопрос об отношении к Бердяеву, которого он тогда начал читать. Бахтин сказал, что это его наиболее полярный противник, поскольку, как он выразился, с бердяевской точки зрения Бог нуждается в человеке, а он, Бахтин, все же полагает, что, напротив, человек нуждается в Боге...

Затем, впрочем, дело обернулось совсем по-иному. Ю.Карякин, обрадовавшись суждению Бахтина, стал весьма резко критиковать Бердяева с ортодоксально марксистских позиций. И тогда Бахтин, вообще-то очень сдержанный и совсем не склонный к жестким спорам человек, с незнакомой мне до того решительностью возразил, что, если проблема ставится так, как делает Карякин, он предпочитает "остаться с Бердяевым" (которого он, кстати, в свое время знал лично)...

* * *

Михаил Михайлович не столь уж часто обсуждал собственно религиозные проблемы. И возраст (когда я познакомился с ним, ему уже исполнилось 65 лет) и, вероятно, его изначальный душевный склад не располагали к какому-либо "исповедованию". И все же несколько раз он щедро высказывался о самом сокровенном. Помню, как однажды в Саранске он в течение нескольких часов, затянувшихся далеко за полночь, говорил мне о Боге и Мироздании, говорил так, что я ушел в гостиницу в буквальном смысле

Кстати сказать, приверженцы католицизма могут в ответ на обвинение в чрезмерном "обожествлении" плоти напомнить евангельские слова: "Дух дышит, где хочет".

* * *

Теперь целесообразно вернуться к эволюции американского бахтиниста Майкла Холквиста, о котором шла речь ранее. Как уже было отмечено, он первым (и с полным сочувствием) заговорил в печати "о русско-православном стержне практически всех идей Бахтина". Но это было десятилетие назад. А В.Л.Махлин приводит в своем уже цитированном обзоре следующее новейшее (1990 г.) заявление М. Холквиста: "Как человек, по роду своей деятельности более или менее связанный с тем, что происходит сейчас в Советском Союзе, я очень встревожен возрождением там русского православия. Все это очень интересно, но и страшновато тоже. Ведь то, что поднимает голову в СССР, может иметь жуткие последствия... И я никогда не соглашусь с теми, кто настаивает на православии Бахтина как таковом, как если бы речь шла о чем-то общезначимом и само собой разумеющемся".

Мне хорошо известна постепенная эволюция взглядов М.Холквиста. К сожалению, это вообще-то вовсе не эволюция, а результат внешнего давления. М. Холквист теперь объявляет, что он вообще готов выступать "против тоталитарных претензий церковных властей". Вот что, оказывается, более всего угрожает сегодня миру, В общем, "православный фашизм"...

Более шестидесяти лет назад некий А.Лясс объявил в московской "Рабочей газете": "Троице-Сергиева Лавра превратилась в своеобразный черносотенный и религиозный центр... Гнездо черносотенцев должно быть разрушено. Соответствующие органы должны обратить на Сергиев особое внимание". И обратили... В обвинительном заключении от 30 июня 1933 года сказано: "ОГПУ Московской области раскрыта и ликвидирована контрреволюционная национал-фашистская организация". Об одном из осужденных тогда и впоследствии расстрелянном священнике в "деле" ОГПУ сказано следующее: "Идеологом идеи национализма в духе древнемосковского православия, государственности и народности... был профессор Флоренский как выдающийся философ и богослов".

Итак, выражаясь языком М.Холквиста, "жуткие последствия" борьбы против русского православия налицо. Но может ли Холквист или кто-либо другой привести примеры подобных "жутких последствий" деятельности этого самого "русского православия"? Как ни именуй его "православным фашизмом", никаких таких "последствий" не обнаружишь... В статье Махлина приводятся слова Г.С.Морсона, утверждающего, что к моменту восприятия творчества Бахтина в США имел место, как он определяет, "семиотический тоталитаризм". Дело, конечно, не в эпитете, не в определении. Вот характерное проявление идеологического тоталитаризма: М.Холквист, готовя к изданию книгу "The Dialogic Imagination by M.M.Bakhtin" (1981), попросил разрешения посвятить ее Сергею Бочарову и мне — людям, помогавшим и Бахтину, и самому Холквисту. Однако, преподнося мне позднее эту книгу, он не без горечи и стыда сообщил, что ему не дали посвятить книгу мне, заявив (кто именно заявил — Холквист отказался сообщить), что в противном случае издание книги не будет финансироваться. Ему разрешили только упоминать мое имя в тексте, а "посвящение" ("Dedication") он вынужден был сделать загадочно безымянным: "Нет ничего более хрупкого, чем слово, и бахтинское слово почти исчезло. Этот перевод посвящается тем преданным русским ученым, которые так благородно отдали все свои силы и Михаилу Михайловичу, и делу сохранения диалога".

Когда два десятилетия назад ко мне пришел еще молодой тогда Майкл Холквист, он несколько даже удивил меня своей искренностью и открытостью — качествами, редко встречающимися у людей Запада. Но особенный — иной, чем хорошо известный нам, — тоталитаризм в конце концов заставил его говорить то, что "положено"...

Правда, в 1981 году он еще сопротивлялся. Так, вынужденный сделать свое посвящение безымянным, Холквист все же повторил оценочные слова из него, упоминая мое имя в самом тексте книги, внутри нее (а не на специальной открывающей книгу странице). Но в 1990-м он уже, оказывается, "встревожен возрождением русского православия", которое, видите ли, "страшновато", "может иметь жуткие последствия".

Это не исходящее ни из каких реальных фактов пресловутое "может" ("может" — и все тут!) дает "основания" — конечно, абсолютно мнимые — и зарубежным, и туземным идеологам всячески клеймить самую основу русского духовного бытия... Недавно спец по нацотношениям Старовойтова объявила, что пока, мол, не будет ликвидировано православие, Россия не станет "цивилизованной страной". Как ни печально, Холквист подчинился этой вполне тоталитарной "идее".

В заключение — о самом главном. Как говорилось выше, Бахтин видел свою цель в создании философии в собственном смысле слова, которая, всецело сохраняя в себе стихию, воплотившуюся в русском "мыслительстве", в то же время стала бы такой же последовательной и завершенной, как философия Германии. Это была в сущности уникальная, как бы заведомо неразрешимая задача, ибо русская, и в том числе бахтинская, мысль имеет в своей основе как раз тезис о принципиальной незавершенности и Мира ("все впереди и всегда будет впереди"), и человека, личности; сам феномен диалога в бахтинском смысле зиждется именно на принципе незавершенности, поскольку даже "самый последний" ответ в этом диалоге все же подразумевает новый вопрос, новую реплику. Короче говоря, цель состояла в том, чтобы завершение раскрыть заведомо незавершимое...

И я полагаю, что Бахтин смог осуществить эту цель или, по крайней мере, проложил надежный путь к ее осуществлению. Тем самым веками развивавшаяся русская мысль приобрела своего рода неоспоримость, безусловность, незыблемое воплощение, и прежде всего именно поэтому Бахтин нашел такое ни с кем (из русских мыслителей) не сравнимое приятие на Западе; речь идет именно о приятии, а не только о высокой оценке, каковой удостоились в XX веке на Западе и Киреевский, и Хомяков, и Леонтьев, и Соловьев, и Розанов, и — ранее и более всех — релятивистский Бердяев, из которого каждый, в сущности, может извлечь, что хочется... Бахтин же вполне определенно писал: "...и релятивизм, и догматизм одинаково исключают всякий спор, всякий подлинный диалог, делая его либо ненужным (релятивизм), либо невозможным (догматизм)".

Я говорил, что многие западные авторы сводят бахтинизм к новой интеллектуальной игре, заменившей игру в структурализм и т.п. Но это утверждение или даже обвинение вовсе не означает что на Западе вообще не понимают существа философии Бахтина. Речь идет о модной волне, захватившей многих, но в основе ее все же если и не полное понимание, то хотя бы острое чувство глубины бахтинского "откровения".

И когда те или иные авторы вдруг начинают с подозрением относиться к православной основе бахтинской мысли, это результат их принадлежности к "профессионалам", к "спецам", живущим в условиях тамошнего тоталитаризма, который, например, в любой момент может перекрыть финансирование деятельности того или иного автора. Поэтому весьма уместно сказать здесь о брошюре, изданной не принадлежащим к "профессионалам" американцем Клинтоном Гарднером, "Между Востоком и Западом. Возрождение даров русской души" (1991).

К.Гарднер, хотя он и получил философское образование, живет за счет предпринимательства, а не профессионального философствования. Брошюру свою он издал на собственные средства и в США, и, в переводе на русский, в Москве (1993 г.). От него не могли потребовать заподозрить в чем-то православие, и он, например, без каких-либо оговорок присоединяется к одному из своих американских единомышленников, утверждающему, что в творчестве Бахтина, как "нигде более... проявились с такой мощью возможности православной христианской мысли".

Более того, К.Гарднер не боится вторгнуться в острые коллизии сегодняшней политики и пишет (в декабре 1990 г.): "Сегодня мы узнали, что Шеварднадзе пришлось подать в отставку (с поста министра иностранных дел. — В.К.)... Автор передовицы (в американской газете. — В.К.) увидел в происходящем результат противостояния между Востоком и Западом в русской душе. То есть между тем, что он обозначает как "реакционный славянофильский мистицизм" (совсем в духе А. Д. Сахарова! — В.К.), и просвещенным "западным мышлением" Шеварднадзе. Поскольку моя книга усматривает в славянофилах и восточном мышлении... указание пути к грядущему (имеется в виду путь мира в целом. — В.К.) и уж, во всяком случае, не считает их реакционными, то отставка Шеварднадзе делает затронутые мною темы еще более актуальными" .

К.Гарднер видит в Бахтине новейшее звено всей многовековой цепи русской мысли (он говорит, в частности, о необходимости "проследить нить, тянущуюся от Хомякова к Бахтину") и убежден в следующем: "Русская философия... знает то, что Западу неведомо, но что нужно ему и всему роду человеческому... Русская философия уходила своими корнями в жизнь русского народа; она развивалась из осмысления русскими людьми их христианско-православного наследия... "

И, наконец, замечательно верное суждение о великом творческом свершении Бахтина: "Сегодня, оглядываясь назад, мы видим: то, что у русских философов XIX века было весьма отвлеченным и идеалистическим пониманием духа и слова, приобрело у Бахтина полновесную конкретность" (выделено мною. — В.К.).

Речь идет о том, что можно назвать бахтинской "философией диалога". Ранее отмечалось, что некоторые авторы усматривают чуть ли не более интенсивное (в сравнении с Россией) развитие этого рода философии на Западе. Речь идет при этом главным образом о сочинениях лидера новейшей иудаистской мысли Мартина Бубера (1878—1965) и ряда его сподвижников. Гарднер очень близко знаком с их сочинениями; он даже непосредственно учился у одного из представителей этой школы. И, в отличие от заведомо менее осведомленных авторов, которые ставят чуть ли не знак равенства между идеями Бахтина и Бубера, он указывает на прямую противоположность их основной идеи: "Взгляды Бубера и Бахтина на природу диалога разнятся между собой. Формула Бубера гласит: "... становясь Я, я говорю ТЫ". Напротив, диалогизм Бахтина можно сформулировать так: "Я становлюсь Я, когда ко мне обращаются в качестве ТЫ..."

Бахтин, в противоположность Буберу, полагал, что "я" просто невозможно, его бытие немыслимо без "ты", без "другого". Об этом со всей определенностью сказано, например, в зрелых его текстах, опубликованных мною в 1992 году. Так, в рассуждениях "Человек у зеркала" и "К вопросам самосознания..." говорится: "Не я смотрю изнутри своими глазами... а я смотрю на себя глазами мира, чужими глазами; я одержим другим... у меня нет точки зрения на себя извне, у меня нет подхода к своему собственному внутреннему образу. Из моих глаз глядят чужие глаза... я гляжу на себя глазами другого, оцениваю себя с точки зрения другого". И обобщение: "Позиция сознания при создании образа другого и образа самого себя. Сейчас это узловая проблема всей философии".

На этой же основе ("я" существует лишь потому, что есть "другой", для которого мое "я" — "ты") только и осуществляется диалог.

И, значит, позиция Бубера ("становясь Я, я говорю ТЫ") никак не совместима с понятием о подлинном диалоге, полновесное учение о котором создано Бахтиным — с опорой на все русское духовное развитие. Нельзя не добавить, что бахтинское учение о диалоге всеобъемлюще, и потому бытие не только личности, но и народа, раскрывается как диалог с другими народами, в котором народ только и может обрести свое "я". И это с особенной очевидностью противостоит позиции Бубера, с точки зрения которого, самодовлеюще "становясь я", народ только уж затем (и исходя из своей безусловной "самости") может иметь дело с "ты", с другим народом (и народами).

См.: Литературная учеба. 1992, № 5. Следует отметить , что, конечно, только чрезмерно тенденциозный сочинитель газетных передовиц мог углядеть в корыстных интригах старого партаппаратчика Шеварднадзе некое "просвещенное мышление".

...И самое последнее (но отнюдь не последнее по важности!), о чем необходимо сказать. Как отмечено выше, на Западе полагают, что в мире мысли настала "эпоха Бахтина", что его философия — единственно возможный ответ на современный всемирный "кризис познания".

С известной точки зрения это неожиданный и странный, даже нелепый факт. Ведь масса нынешних идеологов вещает и просто вопит о том, что в России после 1917 года как бы вообще не было ничего, кроме зла, лжи и безобразия. И вдруг выясняется, что творивший в 1920—1970-х годах русский мыслитель превзошел всех своих современников!.. Об этом твердит целый хор сторонних экспертов, и нет каких-либо оснований усомниться в их правоте.

Итак, мыслитель, впервые заявивший о себе в 1919 году (то есть вся его творческая жизнь прошла в "империи зла"...), смог дать миру несравненные духовные свершения! Уже одно это должно заставить нас по-иному оценить итоги истории России в XX веке, хотя было бы по меньшей мере неправдоподобно предположение, что Бахтин — единственный деятель послереволюционной русской культуры такого масштаба и значения.

Вполне вероятно резкое возражение: уж не собираюсь ли я обелить предельно трагическую, а во многом и просто чудовищную реальность русской жизни после 1917 года? Но такого рода возражения основаны, строго говоря, на незнании (или же на нежелании знать) действительного хода всемирной истории. Ведь эпохи высшего взлета человеческого духа — это, как правило, эпохи глубоко трагические... Именно такова эпоха рождения Христианства, или эпоха Ренессанса, или эпоха Французской (но потрясшей всю Европу) революции, когда, в частности, сложилась великая германская философия.

Гений эпохи Возрождения Микеланджело в 1545 году написал (а Тютчев в 1856-м, во время катастрофы Крымской войны, перевел):

Молчи, прошу, не смей меня будить. О, в этот век преступный и постыдный не жить, не чувствовать — удел завщ Отрадно спать, отрадней камнем быть.

Любой деятель русской культуры XX столетия мог с полным основанием повторить слова о "веке преступном и постыдном". Но исполнение своего долга в таких обстоятельствах — это, надо думать, высшее выражение духовного творчества, перед которым в конечном счете преклонится весь мир. И русское духовное творчество XX века свершалось на ни с чем не сравнимой высоте...

P.S. Уже после того, как этот текст был набран, вышел номер журнала "Новое литературное обозрение", в котором опубликовано сочинение С.Г.Бочарова, существенно подтверждающее представление о глубокой православной основе духовной жизни Бахтина; рассказано, в частности, о том, что Михаил Михайлович с юных лет и до кончины не расставался с образком Серафима Саровского и говорил о преподобном как о своем небесном покровителе (образок этот был отобран ОГПУ при аресте, но потом все же возвращен). И можно предположить, что после изгнания из столиц Бахтин не случайно поселился и прожил четверть века вблизи Серафимо-Саровской пустыни, где, правда, в те времена А.Д. Сахаров под неусыпным руководством Л.П. Берии конструировал водородную бомбу...

Беспримерное, способное потрясти душу сплетение, необъяснимый клубок вроде бы совершенно несовместимого, образовавшийся в этой точке Земли, был предметом раздумий Михаила Михайловича. И не будет натяжкой сказать, что происходившее здесь лишний раз подтверждает мысль о России XX века как о бесспорном средоточии, главном поле всемирной, вселенской битвы Бога и Дьявола. И вполне закономерно, что именно на этом поле родилось великое творчество Бахтина...

Преподобного отца нашего Нила Сорского предание учеником своим о жительстве скитском. М., 1849. С. 46-49.

Нил Сорский использовал в этом своем сочинении вольно переведенные им на Русский язык высказывания выдающихся византийских богословов, но, во-первых смысл целого принадлежит именно и только ему, а во-вторых, как доказывал, между прочим, именно Бахтин, даже и цитата в ином контексте представляет собой уже принципиально иное высказывание.

Источник:

Из книги Вадима Валериановича Кожинова "Судьба России: вчера, сегодня, завтра"
http://www.hrono.ru/libris/lib_k/kozh_bahtin.html



Михаил Михайлович Бахтин


Вадим Кожинов

Выступление Вадима Валериановича Кожинова в Московском государственном университете 27 октября 2000 г. Приведенный ниже текст представляет собой устное выступление, скорее, беседу, которая проходила на "Пятничном вечере авторского коллектива журнала "Русский переплет". Велась аудио- и видеозапись. Предлагаемый ниже текст представляет собой сокращенную выборку из двухчасового разговора. Преобразование устного выступления в печатный текст потребовало некоторой редакторской обработки начальной фонограммы, дабы привести его к законом письменной речи.



В этом году исполнилось 25 лет со дня смерти Михаила Михайловича, и 17 ноября будет 105 лет со Дня его рождения. За последние 20 с лишним лет сочинения Михаила Михайловича изданы на всех основных языках мира. В Японии сейчас выходит уже третье собрание его сочинений. За это время появились сотни книг, ему посвященных, и тысячи статей. Во всем мире он признается крупнейшим мыслителем и культурологом XX века. Такое признание имеет непреходящее значение. Ведь множество авторов и ораторов на протяжении последнего десятилетия утверждали, что в России после 1917 года... ничего не было. Ничего не творилось, ничего не создавалось, в особенности если говорить о философии. А тут речь идет о человеке, который первую свою статью (первую, какую он сам запомнил) опубликовал в 1919 году. Ему в ту пору было 24 года. Это статья "Искусство и ответственность".

Бахтина испытал серьезные жизненные невзгоды, во время войны по-настоящему голодал. Правда, тогда вся страна голодала. Помню, с 1942 по 1948 год я очень редко ложился спать сытым. Мое детство прошло в квартире, в которой на 45 квадратных метрах жило 15 человека.

Сейчас часто приходится встречать такое выражение, что Россия в 1917 году взошла на "взошла на Голгофу". Это верно, но часто употребляют это словосочетание, часто не совсем представляя себе, что оно значит. В конце концов, трагедия - это ведь избранность.

И то, что Бахтин жил в таких трудных условиях, входило в его творчество, как некая неотъемлемая дополнительная частица. Кстати, на западе многие не понимают, когда говорят о нем, как о крупнейшем мыслителе, не понимают, что его величие не противоречит жизни в тяжелейших условиях. Сила сопротивления еще выше поднимала его дух.

Я разыскал его в 1960 году. До этого все, с кем я только разговаривал, утверждали, будто бы он уже давно умер. Известно, люди из философской и филологической среды, его ровесники и более старшие, с кем мне доводилось беседовать, они знали, что он был репрессирован еще в 1928 году и не рассчитывали... считали, что он давно умер. Наконец, я встретил человека, который сказал: "Почему умер?! Он живет в Саранске, преподает там в университете." Я написал просто письмо на Саранский университет. Пришел ответ. Мы начали с ним переписываться. А в июне 1961 года я приехал к нему по просьбе его супруги, которая прислала мне несколько даже отчаянное письмо, просила: "Умоляю Вас приехать!" Позже выяснилось, что она была тяжело больна и боялась, что он останется совсем один. Она видела, как я к нему отношусь, и потому просила меня приехать. Должен признаться, что в первый момент я испугался этого. Подумал, что вот, мол, человек, который на 30 лет был вычеркнут из жизни, надо будет его как-то утешать, что так нелегко... Я к тому времени знал только его книгу о Достоевском и еще книгу, изданную под чужим имением, "Формальный метод литературоведения". После прочтения книги о Достоевском я сразу же понял (по большей степени интуитивно), что это явление мирового порядка. Я сегодня удивляюсь: ведь тогда я, человек достаточно еще молодой и воспитанный в довольно-таки тяжелую эпоху, и я подумал, как бужу разговаривать с человеком такого уровня, чья жизнь как бы прошла впустую. Я взял с собой двоих своих друзей, чтоб было легче. Уговорил их с собой поехать.

Уже через десять минут нашего разговора мы поняли, что не нам предстоит его утешать, а, наоборот, у него следует искать слов утешения. Величие этого человека чувствовалось непосредственно. Выражаясь, может быть, слишком красиво, была какая-то аура. Это просто чувствовалось сразу. Один из моих друзей, в ходе беседы, придвинулся к нему, как бы стал на колени (хотя на самом деле и не стал на колени, но со стороны возникло такое впечатление) и спросил: как нужно жить, чтобы все вынести и быть таким, как Вы?

Несмотря на то, что о Бахтине существует такая огромная литература, в большинстве, в подавляющем большинстве этих сочинений не раскрыто главное. За исключением, пожалуй, одного только его ученика (который благодаря моему участию к Бахтину попал) Владимира Федоровича Федорова. Он сейчас заведует кафедрой в Донецке... в другом государстве...

Федоров - единственный человек, который Бахтина по-настоящему понял. Он написал ряд исследований, как бы продолжающих его деятельность. Если выразиться очень коротко... что не понимают в Бахтине. На западе сейчас высоко ценят нескольких русских мыслителей. Петра Яковлевича Чаадаева, Ивана Васильевича Киреевского, Владимира Сергеевича Соловьева, Константина Николаевича Леонтьева. Но совершенно точно можно сказать, что только Бахтин получил такое безусловное приятие. Не просто положительную оценку, а именно приятие. Хотя, мне кажется, что почти все исследователи его творчества только, косвенно сознают, что же такое он на самом деле совершил.

В глазах большинства исследователей Бахтин предстает не в качестве мыслителя, а как литературовед. Его самые обширные и наиболее широко известные книги (О Достоевском и о Рабле) можно понять только как, - чрезвычайно глубокое и самобытное, - исследование творчества великих художников слова.

В 20-е годы Бахтин написал недавно опубликованную чисто философскую работу "К философии поступка". И она вся построена на литературе, на филологии. Бахтин совершил эпохальный поворот. Когда-то философия и филология были неразделимы. Это относится и к раннему христианскому богословию, ко всему наследию человеческой мысли и в Европе, и в Азии. Потом произошло распадение, которое заходило все дальше и дальше. Очевидно, что оно было неизбежным, несомненно, оно было плодотворным: без дифференциации не может быть развития науки. Но в конечном счете это распадение привело к прискорбным последствиям. Бахтин же - человек, который сумел вернуть это единство. Каждое его рассуждение можно одновременно рассматривать и как филологическое и как философское одновременно. Конечно, чтобы совершить такой грандиозный поворот, чтобы соединить софию и логос, нужно было иметь, действительно, выдающийся, великий ум.

Сам Бахтин в работе начала сороковых годов формулировал эту мысль так: "Слово - это почти все в человеческой жизни. Слово принадлежит к царству цели, слово, как последняя высшая цель".

Один из его американских почитателей Кантор писал о Бахтине: "То, что у русских философов XIX века было весьма отвлеченным пониманием духа и слова, приобрело у Бахтина полновесную конкретность".

Думаю, что эта чуждость декларациям, конкретность, связанная со словом, именно и привлекает к Бахтину очень многих людей во всем мире.

Еще в 1929 году он писал: "Самое последнее время философия начинает развиваться под знаком слова. Это новое направление философской мысли находится еще в самом начале".

В то время были и другие философы, которые начинали мыслить "под знаком слова". Это и Павел Александрович Флоренский, и Мартин Хайдеггер. Но у Бахтина мысль воплощена совершенно конкретно, не в виде каких-то тезисов, в самом тщательном анализе слова. Он писал: "Как входят впечатления природы в контекст моего сознания? Они чреваты словом. Потенциальным словом".

Это из последней работы. А несколько раньше Бахтин писал, что при познании личности (а не мертвой вещи, конечно) вопрос задается познающим самому познаваемому. И это познание предусматривает возможность свободного самооткровения личности. Казалось бы иначе обстоит дело при познание мертвой вещи, то есть явления неживой природы. Но тут Бахтин делает существенную оговорку: мертвая вещь в пределе не существует. Мертвая вещь - это лишь абстрактный условный элемент. Всякое целое, - природа и все ее явления, отнесенные к целому, в какой-то мере личностно и следовательно всякое целое чревато словом.

Как Бахтин выразил эту мысль: Предметом человеческой мысли является "говорящее бытие", пусть потенциально говорящее.

Я понимаю, не так легко принять, что мы имеем дело с говорящей природой, с природой, чреватой словом. Но я думаю, что у Бахтина это доказано. Пока мы имеем дело с чем-то неговорящим, мы и не можем о нем судить, а можем судить только о том, что говорит.

Как это ни парадоксально звучит, все тягости и трудности, которые выпали на долю Бахтина, с одной стороны мешали, но с другой стороны... без них Бахтина бы и не было. Сила сопротивления его поднимала. Слабые натуры такого рода гнет лишает способности что-либо творить, а вот у Михаила Михайловича было наоборот. Большинство работ Бахтина написано с 1935 по 1941 год. В это время написан целый ряд его работ о романе, в частности труд о Рабле, и множество других работ, многие из которых еще не изданы. Вот сейчас готовится к изданию третий том собраний сочинений, куда войдут как раз работы 30-х годов. Многие публикуются впервые и открывают заново бахтинский дух (разумеется, при внимательном чтении).

В средствах массовой информации сегодня господствует точка зрения, что вторая половина 30-х годов были самым тяжелым периодом для страны и для отечественной культуры. В действительности это не так.

Порой я говорю не о Бахтине, а об истории страны, так как Бахтин настолько крупная фигура, что он как бы воплощает в себе эту историю. Когда-нибудь, когда будут изучать историю России с 1917 по 1975 год, так сказать, издалека, тогда его фигура займет какое-то особенное место. Тогда о Бахтине будет понято многое, что-то новое.

Наша культура испытала тяжелейший период в 1918 - 1922 годах. Масса людей эмигрировала. Много людей, причем самого высшего уровня, были высланы из страны. Еще многие погибли от разрухи и голода. Некоторые были просто расстреляны. Потом, с 1923 по 1928 год было более-менее мирное время. А в 1928 году началось новое наступление на отечественную культуру. Обычно это связывают с культом личности Сталина и прочее. На самом деле, как показывает целый ряд документов, главным инициатором новой страшной атаки на культуру был Николай Иванович Бухарин, которого в последние годы превратили чуть ли не в защитника интеллигенции. Дело в том, что Бухарин с 1925 по 1929 года был идейным вождем партии. Сталин играл более значительную политическую роль, но если говорить об ! идеологии, то здесь командовал Бухарин, который, кстати, был главным редактором Правды, главного органа партии. И вообще он считался, как и называл его Ленин, крупнейшим теоретиком партии. Вся идеологическая жизнь была в его руках. Даже после того, как он был выведен из политбюро и снят с поста главы Коминтерна и главного редактора газеты Правда, он, тем не менее, был назначен руководителем Главнауки. Во Всероссийском совете народного хозяйства (ВСНХ) был такой отдел, который ведал всей наукой.

Чтобы вы могли убедиться в том, что я говорю истинные вещи, прочитаю вам несколько фрагментов из тогдашних выступлений Бухарина, причем, выступлений директивных. В январе 1928 года он сделал доклад на заседании ЦК, ЦКК, МК и так далее, всех руководящих органов партии. Он объявил о необходимости немедленной научной революции. При том произвел по существу ревизию отношения Ленина к буржуазным специалистам. Если Ленин утверждал, что один дельный специалист лучше десяти коммунистов. Бухарин же, как не странно это звучит выступил против Ленина. Он сказал: "С тех пор как Ленин писал свои последние статьи прошло уже изрядное количество времени, и за последнее время мы начали решать даже те задачи, которые отодвигались Владимиром Ильичем на неопределенное будущее. Наш культурный рост добирается до самых высоких областей культуры. Марксизм забрался во все этажи культурного здания и п! роник до самая святая святых прежней культуры, переделывая ее по своему образу и подобию". Причем, употребленное Бухариным выражение "забрался во все этажи" через год осуществилось буквально. Бухарин вместе с несколькими видными коммунистами был избран академиком. Причем, он получил всего на один голос больше, чем требовалось для избрания. Если бы не хватило всего одного голоса, он не был бы избран, что, естественно, настроило его против Академии Наук. И с 1928 года начался разгром Академии Наук. В первую очередь гуманитарных.

В отделении гуманитарных наук из 20 действительных членов академии наук 5 было арестовано (двое умерли, находясь в ссылке), а еще шестеро в период, пока длилось это дело (а то были люди от 60 до 73 лет) умерло, не будучи арестованными. То есть больше половины.

Бахтин был арестован 19 ноября 1928 года. Дело Бахтина было неразрывно связано с Академией Наук. Правда, он проходил по несколько другому делу. Оно называлось Дело Воскресенья. Была такая организация, ну, не организация, а такой кружек, которым руководил весьма интересный мыслитель Александр Мейер. Бахтин с ним был хорошо знаком. Бахтин не состоял его членом (это было ему несвойственно), но посещал кружек. Он во многом с Мейером расходился. Мейер был человеком все-таки революционного склада, чего про Бахтина сказать нельзя. И Бахтин был арестован по делу Мейера, поскольку он посещал заседания и даже выступал с докладами. Он был пристегнут к этому делу. Сам Бахтин видел совершенно ясно, что Дело Воскресенья неразрывно связано с Делом АН и было как бы репетицией последнего. Правда, первый арест по делу АН был осуществлен еще в апреле 1928 года, через четыре месяца после процитированного мною доклада Бухарина. Тем не менее гонения на культуру начались с Дела Воскр! есенья. Затем последовал разгром АН. Если брать всего, со всеми рядовыми членами, было арестовано около 200 человек. Но потом началось нечто странное. Если прочитать обвинительные заключения и по Делу Воскресенья и по Делу АН, они звучат страшно. В чем обвиняли, например, Бахтина?

Согласно обвинительному заключению коллегии ОГПУ, Бахтин являлся членом "подпольной контрреволюционной организации правой интеллигенции под названием "Воскресение". Имея своей конечной целью свержение Советской власти организация задачей текущего дня ставила создание крупного общественного движения против существующей политической системы. Пытаясь создать такое движение, организация широко использовала религиозные и националистические настроения". Главный обвиняемый, Мейер был приговорен к расстрелу, замененным, правда, десятилетним заключением в лагере. А Бахтин получил пять лет лагеря, хотя сначала планировалось также десять лет.

Гораздо более страшными были вынесенные через полгода приговоры в отношении главных обвиняемых по Делу АН. Академиков Платонова, Тарле, Лихачева и др.

Их обвинили в том, что они " в целях свержения Советской власти и реставрации... создали контрреволюционную организацию, так называемый, Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России, создали специальные военные организации, вступили в преступные заговорщические отношения с германскими националистическими кругами, через Тарле также вступили в отношения с правящими кругами Франции, для ускорения интервенции против СССР вступили в секретные заговорщические взаимоотношения с белой эмиграцией". Тем не менее, этих людей приговорили к трем-пяти годам ссылки. И объясняется это видимо тем, что Бухарин уже слетел с вершины власти.

Принято считать, что Дело АН связано со Сталиным. Однако, если внимательно почитать все исследования этого дела, то видно, что имя Сталина появляется там только два раза. Сталин обратился с приказом отпустить на свободу любимую ученицу академика Платонова, мать которой он лично знал до революции. И еще. Как писал один из исследователей, Сталин думал, что он превратится в своего рода монарха, и смотревший в будущее вождь не хотел слишком сильного удара по монархическим настроениям. Это вывод исследователя. Я с этим мнением не согласен.

Не думаю, чтобы Сталин в 30-е годы думал о монархии. Но Сталин, в отличие от Бухарина, был чрезвычайно прагматическим человеком. Например, когда решался вопрос о Шахтинском деле, Сталин настаивал, чтобы главные участники процесса получили довольно небольшие сроки. А Бухарин, Рыков и Томский проголосовали за расстрел. В Деле Промпартии, которое решалось несколько позже, то выдающийся инженер Рамзин был приговорен к смертной казни, но не только не был казнен, но продолжал спокойно работать и в конце концов получил орден Ленина и Сталинскую премию первой степени. И делалось это из прагматических соображений. В Деле АН Сталин явно считал, что эти историки нужны. Все они (кто пережил все это, естественно) вернулись в академию и получали за свою работу всяческие премии. Осужденных начиная с 1933 года начали уже освобождать. Часто они не отбывали положенные сроки. Тот же Тарле вернулся в Ленинград и уже в 1935 году издал книгу.

Что же касается публикаций Бахтина в те годы... Есть такое мнение, - и я сам его придерживался некоторое время, - что Бахтин в силу запретов не смог вернуться в Ленинград или в Москву, а вынужден был жить в Саранске. Дело в том, что поселиться в Москве можно было, получив здесь работу, а он не мог получить здесь работу. Но никто не запрещал публикацию его трудов. До ареста готовилась к печати его книга о Достоевском. А вышла она не только после ареста, а пряма накануне приговора по его делу, весной 1929 года. А в октябре 1929 года в журнале "Новый мир" появилась огромная статья Луначарского, в которой тогда уже бывший нарком просвещения достаточно высоко оценил эту книгу.

Вместе с Бахтиным по делу проходила Нина Викторовна Пигулевская, один из самых выдающихся в мире специалистов по истории христианства на Ближнем Востоке. Это ученый высочайшего класса. Она создала целую исследовательскую школу. Она пострадала больше, чем Бахтин. Бахтина в связи с тяжелым заболеванием отправили в Казахстан, где он работал бухгалтером. А она попала в Соловки. В 1934 году она вернулась в Ленинград, с 1934 по 1941 годы издала больше двадцати работ, в 1938 году ей без защиты была присуждена степень кандидата наук, а в 1939 году она защитила докторскую диссертацию. В 1946 году она стала членом-корреспондентом АН. Она, конечно, стала бы раньше, если бы не война. А ведь это был человек, осужденный по одному делу с Бахтиным.

Что касается многочисленных работ Бахтина, которые он написал в 30-е годы, - это наибольшая часть всего написанного, - то он был убежден, что сможет их опубликовать. И не опубликовал по двум причинам. Во-первых, не состоял нигде на работе, которая давала бы возможность публикации. Во-вторых, вокруг него не нашлось достаточно влиятельных и к тому же готовых на любые усилия людей, которые могли бы это сделать. А Тарле даже отказался быть официальным оппонентом Бахтина. Можно объяснить это тем, что он сам был пострадавшим, то проявлял осторожность. Круг же близких Бахтину людей не обладал никаким влиянием. А сам Михаил Михайлович был, выражаясь современным словечком, непробивным. Он не мог сам ничего сделать. Он написал замечательные работы, но они до 60-х годов лежали без движения.

В первые годы своей ссылки, как не странно, он смог опубликовать две статьи о Толстом. Это было в 1930 и 1931 годах. Причем, под свои собственным именем. Потом до 1963 года ничего не выходило.

Я, не будучи достаточно информированным, отдал книгу Бахтина в издательство, которое было наименее подходящим, в издательство "Советской писателей". Во главе его стоял Лесючевский, который в 30-е годы был консультантом НКВД по литературным делам. Именно ему наш замечательный поэт Николай Заболоцкий был обязан пятилетним сроком тюремного заключения. Это была крайне неприятная история. Лесючевский написал на него донос. После этого большая группа писателей осмелилась опротестовать арест Заболоцкого. И этот человек прекрасно знал историю Бахтина, так как в свое время сотрудничал с ленинградским ОГПУ. Я, действительно, отдал книгу в самое неподходящее место. Но, видит Бог, я об этом не знал. Но может быть именно поэтому удалось опубликовать. А удалось пробиться через этого самого Лесючевского следующим образом:

Я не просто так отдал книгу, а составил письмо о необходимости переиздания этой великолепной книги. Удалось уговорить ряд деятелей культуры, - не столько, может быть, видных, сколько значимых тогда, - начиная с писателя Федина, и кончая партийным работником Рюриковым. О судьбе письма я узнал совсем недавно. Лесючевкий положил его в свой ящик и никому не показывал. Аналогично в свое время письмо большой группы ленинградских писателей в защиту Заболоцкого Лесючевский полностью игнорировал. Ну, мало ли, что так какие-то писатели подписали. Кто-то их уговорил. Может быть, он даже точно знал, что некто Кожинов, совсем молодой человек, уговорил их подписать письмо. И оно спокойно лежало в ящике.

А я тем временем предпринял другую акцию. Я тогда познакомился с одним итальянским коммунистом, литературным деятелем, Витторио Страда, и уговорил его написать, что итальянские писатели хотят издать книгу Бахтина. Тогда он на самом деле еще не собирался ее издавать, только в 1968 году, а тогда шел 1961 год. Но он выполнил мою просьбу. Тогда началось некое бюрократическое движение. Я пробрался к директору издательского агентства и напугал его, сказал, что рукопись Бахтина находится уже в Италии. (Она и правда была в Италии) Мол, ее там издадут и будет вторая история с Пастернаком, которая тогда была еще свежа в памяти. Представьте себе, этот высокопоставленный чиновник очень испугался и спросил меня, что же делать. На что я сказал, что книга Бахтина сейчас лежит в издательстве Советский писатель без движения. Поскольку он невлиятельный человек, ее не издают. И я ему протягиваю уже составленное письмо в издательство, в которой он в довольно решительной форме настаивает на том, чтобы книга была немедленно издана. Он тут же вызвал секретаршу, велел перепечатать на бланке.

Сейчас, уже сравнительно недавно я обнаружил в архиве, что в этот самый день, когда пришло письмо из Международной книги, Лесичевский начал издавать книгу, передал ее в редакцию вместе с тем письмом, подписанным писателями. Уже через три дня Бахтин получил официальное приглашение к публикации книги.

Источник: http://www.pereplet.ru/text/bahtin105.html

 

Дата начала Проекта - апрель 2006 г.

Разрешается републикация любых материалов портала