Институт России  Портал россиеведения 

 http://rospil.ru/

 

 

 

Каталоги  Библиотеки  Галереи  Аудио  Видео

Всё о России  Вся Россия  Только Россия  

Русология   Русословие   Русославие

 

Главная   Гостевая   Новости портала   О портале   Каталог "Россия в зеркале www"

 

Мы любим Россию!

 

Библиотека "Россия"

 

Русская мысль

 

НАРОЧНИЦКАЯ Наталия Алексеевна

 

Будущее России – это будущее Европы

 


На самом деле дилемма "Россия–Европа" не изжита не Россией, а именно Западом. Европа построила рай на земле, но так и не избавилась от нигилизма к русской истории, неуверенности перед громадностью, потенциальной самодостаточностью России, а главное, перед ее вечно самостоятельным поиском универсального смысла бытия.
Является ли Россия частью Европы? Конечно. Россия и Европа были более всего едины дважды: в эпоху до Просвещения и в ХХ веке – в период коммунизма. И это не парадокс.
На чем зиждется общеевропейское единство? Где впервые дана идея универсальных целей и ценностей личного и всеобщего бытия? В американской конституции? Нет – в христианском Откровении. Что прежде всех конституций объединяло немцев, сербов, французов, англичан и русских в одну цивилизацию? Опыт последнего столетия скорее разъединяет. Но объединяет "Отче наш", Нагорная проповедь – вот общий фундамент нашей культуры и истории. А в нем – отношение к земной жизни как к испытанию для жизни вечной, в нем – свобода воли (христианская, а не либеральная категория), дарованная вместе со способностью различить добро и зло, а значит, дать нравственную оценку своему свободному выбору. Из христианства родилась и идея этического равенства людей, ибо впервые царь и раб были судимы по одним критериям в отличие от языческого "что дозволено Юпитеру, не дозволено быку". Спор о первенстве в обладании Христовой истиной разделил Европу и Россию, но отнюдь не сделал их разными цивилизациями. Романо-германская и русская православная культура стали двумя опытами и дали разный ответ на главный вопрос христианской истории: преодоление искушения плоти хлебом и гордыни – властью. Разделил их вольтерьянский хохот. И на пороге ХХ века, когда персонажи Золя теснили героев Шиллера, когда Европа, по выражению Константина Леонтьева, "сама в себе уничтожила все великое, изящное и святое", Россия не была частью цивилизации, что выросла из Декартова рационализма, идейного багажа Французской революции и протестантской этики мотиваций к труду и богатству.
Революционная интеллигенция бросилась догонять. Россия опять по-иному выразила даже отступление от Бога: гетевский Фауст – воплощение скепсиса горделивого западного ума, не терпящего над собой никакого судии, а Иван Карамазов – дерзкий вызов Богу русской гордыни, не желающей терпеть попущение зла на земле. Демоны индивидуализма и бесы социальности – вот кто яростно столкнулся в ХХ веке, при этом равно унаследовав извечные западные фобии в отношении православия и России, рядившиеся в разные одежды, но единые для папства и безбожника Вольтера, для маркиза Огюста де Кюстина и Карла Маркса, для Владимира Ленина и для постсоветских западников: "царизм", "русский империализм", "филофейство", "византизм", "варварство варягов". Так дилемма "Россия–Европа" органично вошла в новую "великую схизму" эпохи постмодерна, в которой опять соперничали идеи из одного родового гнезда – на сей раз Просвещения. Коммунизму и либерализму равно свойственны универсализм, отождествление с вселенскими идеалами. Да и общность цели при разнице средств налицо: униформное глобальное сверхобщество на безрелигиозных безнациональных стандартах. Идеологическая борьба уподобилась религиозной войне католиков и протестантов, ибо применение западного коммунизма на русской православной почве сделало его в глазах Запада куда более опасным, чем любой гипотетический коммунистический эксперимент на самом Западе. Острота холодной войны была подстегнута восстановлением территории Российской империи и плебейской грубостью третьесословной liberte и пролетарской egalite. Президенты и генсеки, воспитанные не на Моцарте, а на вестернах и на "Шурике", очень далеки от князя Меттерниха и князя Горчакова, и вместо "la Russie se recueille" показывали "кузькину мать" и стиль Рэмбо. В остальном ни американское вторжение на Кубу, ни советское в Венгрию и Чехословакию не явили ничего нового, но отождествление себя с морально-этическими канонами универсума делало соперника вселенским врагом. Что же такое сегодняшние Европа и Россия?
Грустно ощущать себя в Совете Европы единственной, еще знающей баллады Шиллера наизусть, и слушать рассуждения про троцкистские "Соединенные штаты Европы". Это ли не пародия на Европу Петра, когда вера, отечество, честь, долг, любовь были выше жизни. И каково же историческое чутье Пушкина, который "познал истину", "сделавшую его свободным" (Ин, 8, 32) и опознал пустоту свободы внешней при утрате свободы внутренней: "Недорого ценю я многие права, от коих не одна кружится голова"! Ныне суверенным в плену плоти и гордыни индивидам чужды Декартовы страсти души, их удел – гедонизм и нарциссизм.
Русский интеллигент прошлого, околдованный улыбкой Джоконды и шекспировскими страстями, блеском картезианской логики и жаждой познания Гете и павший перед заклинанием "свободы, равенства и братства", увидел бы сегодня лишь кабалистические столбики интернета и всесилие банковского процента – подлинного хозяина liberte, крушителя цивилизаций и могильщика великой европейской культуры. На фоне впечатляющих перспектив расширения Евросоюза "старая" Европа утрачивает себя как исторический проект. Мир в сознании сегодняшнего европейца – не более чем гигантское хозяйственное предприятие для удовлетворения плоти индивидов, а Европейская конституция – скучнейший образчик творчества либерального "Госплана". В разделе "ценности" вообще не перечислены оные – лишь функциональные условия для них, священные коровы либерализма ХХI века – "права человека", "свобода" и "демократия". Вне ценностей они остаются лишь провозглашением кредо не иметь никакого нравственного целеполагания жизни и истории. Но для чего Европе нужна свобода? Чтобы "гнать перед собой врагов и грабить их имущество", как определил высшее благо Чингисхан? Или чтобы спастись "алчущим и жаждущим правды" (Нагорная проповедь)?
Ценностный нигилизм – это и есть конец истории. Поэтому для Европы заканчивается эпоха культуры как порождения духа. Остается технократическая цивилизация. Это уже не метафизический "Рим" – незримый центр, где свершается всемирно-историческое, это Рим языческий с его паническим страхом перед физическим несовершенством, старением и смертью. Но такой Рим со всем его материальным превосходством – водопроводом, термами, Колизеем и Форумом – уже был сметен Аларихом вестготским. Сегодня технократия бессильна перед мигрантами вовсе не потому, что тех много и они иные, а потому, что у нее нет святынь – одни компьютеры и "права", которые мигранты заполнят своими святынями. А что же Россия? Мир все еще ждет, чем ответит страна Достоевского на вызовы XXI столетия. Между тем идейные гуру перестройки прорыдали: "Рынок, Pepsi". Незамысловатость их "исторического" проекта объяснима: цель – привычно материалистична, тезис о "переходе от тоталитаризма к демократии" – копия постулата научного коммунизма "главное содержание нашей эпохи – переход от капитализма к социализму". Но кто спорит о достоинствах рынка и необходимости демократии? Просто это всего лишь инструмент, а не историческая перспектива.
Хотя в 1917 году православие в России попытались распять и заковать в цепи, оковы рухнули, и оскудевший, но живой его дух высвободился. Вот и идет все еще в России подлинно исторический спор, живем ли для того, чтобы есть, или едим, чтобы жить, и зачем живем... Пока это волнует, не будет конца истории. А будущее России – это будущее Европы. Но, похоже, Европа, как и во времена Пушкина, "в отношении России столь же невежественна, как неблагодарна".

"КоммерсантЪ"

Источник: http://www.rodina.ru/

 

Дата начала Проекта - апрель 2006 г.

Разрешается републикация любых материалов портала